Кикиморы нашлись в старом дубе. Тот рос на краю болота, корявый, разлапистый, с дуплом в основании таким широким, что туда можно было залезть с головой. Я заглянула внутрь и сначала ничего не увидела — только темноту и запах прелой листвы. А потом в темноте зашевелились огоньки — мелкие, рыжеватые, и из дупла посыпалось: пуговицы, гвозди, обрывки ниток, рыбьи кости, щепки.

Маленькие, суетливые, похожие на комочки грязи, кикиморы высыпали наружу. Их было пятеро — или шесть, я не успела сосчитать, они всё время двигались, путались под ногами, перекатывались, как живые клубки пыли. Они ворчали, спорили, пищали тонкими голосами:

— Путаем, путаем! Люди бросают нитки, мы путаем! Воруем иголки, прячем ножницы! А они — ой-ёй, куда делось, а мы молчим!

— А ну отдайте! — прикрикнул Матиас, и в его голосе прозвучала такая сила, что кикиморы разом замерли. — Иначе заклятие положу — век будете из болота не вылезать.

Они заскулили, зашушукались, но послушались. Потом, шурша и толкаясь, начали складывать на траву кучку: иголки — ржавые и новые, пуговицы — костяные и деревянные, деревянные ложки с обгрызанными краями, ножницы без одной половинки, веретено с обрывком нити. Я смотрела на это богатство и не знала, плакать или смеяться.

— Больше не воруйте, — сказала я, присаживаясь на корточки, чтобы видеть их в лицо. Лица у них были сморщенные, как печёные яблоки, и постоянно меняли выражение. — Я скажу людям, чтобы оставляли вам угощение — молоко, кашу, краюху хлеба. А вы не пакостите. Не путайте пряжу, не прячьте инструменты, не пугайте детей.

— А молоко? — оживились они, и все шесть пар глаз уставились на меня с таким жадным вниманием, что я невольно улыбнулась.

— Молоко — за хорошее поведение. Крынку в неделю. Если будете слушаться — больше. Если нет — не получите ничего.

Они закивали, зашушукались, и я поняла, что договор заключён. Кикиморы — существа хотя и мелкие, но слово держат, если оно сказано при свидетелях. А свидетелем был Матиас, старый дуб и всё болото.

К вечеру мы вернулись в усадьбу. Усталые — так, что ноги гудели, спина болела, а в голове шумело от разговоров и договоров. Но довольные — той особенной усталостью, которая бывает после хорошо сделанного дела. Я рассказала Жанне, Астер, Мирку о договоре — не всё, конечно, но главное: лес не враг, его нужно уважать, и тогда он ответит добром.

— Значит, в лес теперь — с оберегами, — сказала Астер, перебирая свои бусы и прикидывая, что можно повесить на шею.

— И с уважением, — добавила я. — И прежде чем рубить дерево — попросить у него прощения. И не брать больше, чем нужно.

— А как кормить кикимор? — спросила Жанна, стоя у печи с ухватом в руке.

— Ставь на ночь в кухне на полу плошку с молоком, кусок хлеба и ложку каши. Они придут ночью, сами возьмут. И не подглядывай — обидятся.

Жанна хмыкнула, но спорить не стала. Я знала, что она поставит — она вообще была женщиной слова.

Ночью, лёжа в постели, я долго не могла уснуть. Прислушивалась к звукам старого дома: скрип половиц, дыхание ветра в трубе, тиканье часов в гостиной. А потом услышала шорох — лёгкий, быстрый, будто мышь пробежала по половицам. Кикиморы пришли за молоком. Я улыбнулась в темноту и почувствовала, как амулет на груди греет ровно, спокойно. На душе было тепло, несмотря на холод за окном. Лес не враг, он союзник. И если с ним договориться, он будет помогать — охранять границы, предупреждать о беде, делить землю по-хорошему.

— Умно, — сказал Вильгельм из темноты. Я не видела его, но чувствовала холод — не лютый, а лёгкий, как прикосновение сквозняка. — Дружить с нечистью.

— Не дружить — договариваться, — поправила я, поворачиваясь на бок. — Дружба — это когда не считаешь выгоду. А договор — это когда каждая сторона знает свои права и обязанности.

— Одно и то же, — усмехнулся он, и в усмешке его прозвучала старая, как мир, мудрость. — Честный договор — он и есть дружба.

Он исчез, оставив после себя запах сырой земли и прелых листьев. Я закрыла глаза. За окном шумел ветер — не порывисто, а ровно, долго, как песня. И пахло сосной — смолистой, горьковатой, зимней. Осень. Время договоров. С землёй, которая спала и ждала. С лесом, который просыпался и учился жить рядом с людьми. С людьми, которые учились уважать лес. И с духами, которые вышли на свет — робкие, злые, несчастные — и нашли во мне не врага, а ту, кто говорит от имени земли.

— Спокойной ночи, — прошептала я, ни к кому не обращаясь.

И уснула — глубоко, без снов, как после долгой дороги домой.