До конца зимы Ричард приезжал ещё трижды. Каждый его визит становился событием, которое усадьба ждала, как праздника: Астер украдкой поглядывала на дорогу, Жанна пекла пироги с мясом, а Мирк начищал сбрую — будто для самого короля.

Первый раз — в разгар февраля, когда морозы стояли такие, что вороны замертво падали с веток. Воздух звенел от холода, иней на стенах в комнатах не таял даже у печки, а дрова уходили вёдрами. Ричард прискакал верхом, несмотря на пургу, которая слепила глаза и заметала дорогу за полчаса. Его плащ был покрыт ледяной коркой, ресницы — белыми от инея, а конь, вороной Вихрь, тяжело дышал и бил копытом, будто спрашивал: «Ну что, хозяин, доволен?»

С собой Ричард привёз мешок подарков. Для меня — книги в кожаном переплёте: старинные баллады, трактат о лекарственных травах и сборник карт северных земель. Для Жанны — сладости из столичной кондитерской: цукаты, марципаны, засахаренные орехи. Кухарка ахнула, разворачивая свёрток, и тут же спрятала его в буфет: «К чаю, когда гость будет». Астер и Ольнаре достались тёплые платки из козьего пуха — мягкие, почти невесомые, но такие горячие, что в них можно было выйти в любой мороз. Для Мирка Ричард привёз новую шапку из лисьего меха — с ушами, которые завязывались на макушке, и старый конюх, обычно суровый на похвалу, долго вертел её в руках, примерял и наконец изрёк:

— Добрая шапка. Барин знает толк в охоте.

— Вы что ж, барин, в такую погоду в дорогу? — покачала головой Жанна, принимая угощение и вытирая слёзы (от умиления или от лука — она сама не поняла). — У нас и чай остыть не успевает, как вы уедете. А вы — через пургу.

— Не торопитесь, — усмехнулся Ричард, стряхивая снег с плеч. — Погощу подольше.

И правда, прожил почти неделю. Вставал затемно — ещё затемно, когда звёзды не гасли, а печи только начинали растапливать, — помогал Мирку расчищать конюшню, выгребал снег, носил сено. Ездил с Жераром в лес проверять силки — вернулись с двумя зайцами, которых Ричард сам освежевал, чем привёл в восторг Жанну («Барин, да вы золото!»). Даже сходил с Матиасом к волчьей тропе — проверить, не вернулась ли стая. Матиас потом рассказывал, что Ричард настолько точно читал следы, что старый маг удивился:

— Вы, барин, не охотник ли с детства?

— Отец учил, — коротко ответил Ричард, и в этом ответе было столько уважения к родителю, что Матиас не стал больше расспрашивать.

Вечерами мы сидели в беседке — там по-прежнему топилась печка, и пахло сушёными травами, — и я читала ему вслух книги. Те самые, что он привёз. Исторические романы о древних королях, баллады о рыцарях, которые сражались за прекрасных дам, и даже трактат о севообороте — его, Ричард, сам попросил, сказал, что в поместье пригодится, чтобы грамотно чередовать культуры на полях.

— Ты умная, — сказал он однажды, глядя на огонь. Пламя отражалось в его глазах, делая их почти чёрными.

— Просто много читаю, — ответила я, закрывая книгу.

— Нет. Ты чувствуешь. Землю, людей, правду. Я так не умею.

— Научишься, — улыбнулась я, и он улыбнулся в ответ.

Второй раз Ричард приехал в начале марта, когда снег начал подтаивать — по утрам ещё лежал плотный наст, а к обеду превращался в кашу, — но ночи всё ещё были морозными, и сосульки на крышах звенели на ветру, как колокольчики. Он привёз саженцы роз — целых два десятка, с закрытыми корнями, упакованные во влажный мох и бересту. Сорта были разные: алые, белые, розовые, даже одна тёмно-бордовая, почти чёрная.

— Для твоего сада, — сказал он, выгружая драгоценную ношу. — Я знаю, ты любишь цветы.

— Откуда ты знаешь? — удивилась я, осторожно разворачивая один саженец.

— Ты говорила, что в столице тебе не хватало зелени. А здесь — всё, кроме цветов. — Он пожал плечами. — Вот я и решил.

Мы посадили их вместе. Я рыла ямки — лопатой, промёрзшая земля поддавалась с трудом, — он ставил саженцы, расправлял корни, засыпал землёй, приговаривал что-то ласковое, как с детьми. Астер крутилась рядом, подавала лейки с талой водой, и мы работали до темноты — пока небо не стало лиловым, а на западе не загорелась первая звезда.

— Ты знаешь, — сказала я, выпрямляясь и вытирая лоб рукавом. — Никто никогда не дарил мне цветы. В буквальном смысле. Я имею в виду — саженцы. В земле.

— Значит, я первый, — улыбнулся он. Рукава его рубахи были закатаны, на щеке краснела полоска грязи, но он был красивее, чем в любом столичном камзоле.

Потом мы грелись в беседке, пили чай с мятой и сушёной малиной, и он рассказывал о своём детстве. О матери, которая умерла, когда ему было семь, — её портрет висел в его кабинете, и каждое утро он здоровался с ней. Об отце, который заменил ему и мать, и друга, и учителя — который брал его на охоту, на рыбалку, на сенокос, и никогда не говорил: «Отстань, я занят». О том, как он боялся одиночества — пустого дома, тишины в коридорах, — но привык. Вырос.

— А теперь я тебя встретил, — сказал он, взяв мою руку и прижав к своей груди. — И не боюсь.