Ноябрь стоял холодный, ветреный. Не тот пронизывающий, сырой ветер, что дует в октябре, когда ещё не знаешь, куда деться от промозглости, а сухой, злой, с северо-востока — он рвёт ставни, свистит в щелях, загоняет зверя в норы и человека в дома. По утрам лужи затягивало льдом — сначала тонкой, хрупкой коркой, которая лопалась под сапогом с обиженным хрустом, а к середине месяца уже такой, что и топором не расколешь. С крыш свисали первые сосульки — прозрачные, остроносые, они звенели на ветру, как плохо настроенные колокольчики. Дышать стало трудно: воздух обжигал лёгкие, и пар валил изо рта, как из печной трубы в морозный день. Я ходила по усадьбе в тёплом платье, подбитом мехом — Агнесса, оказавшаяся искусной портнихой, сшила его к зиме из овчины и домотканого сукна. Платье было тяжёлым, немного неловким, но в нём не страшен был никакой ветер. Я проверяла, всё ли готово, и чувствовала себя большой наседкой, которая обходит гнездо перед долгой ночью.

Начала с подвала. Спуск туда вёл по каменным ступеням, скользким от вековой сырости, и я каждый раз держалась за стену, чтобы не упасть. Жанна спустилась вместе со мной, подсвечивая фонарём — жестяным, с мутным стеклом, в котором трепетал масляный фитиль. Свет его выхватывал из темноты бочки, кадки, мешки, глиняные кувшины, и всё это пахло так густо и вкусно, что у меня текли слюнки, несмотря на ранний час.

— Здесь соленья, — показывала она, ведя ладонью по крышкам, как по головам детей. Огурцы — хрусткие, с укропом и хреном, в рассоле, который она варила с вишнёвым листом. Помидоры — красные, упругие, с долькой чеснока внутри. Капуста — белая, нарезанная крупными квадратами, с клюквой и морковью. — Здесь квас — бочонок, на всю зиму хватит. Ячменный, густой, пьётся легко, а голова не болит.

— А этот? — спросила я, указывая на небольшой дубовый бочонок с туго забитой пробкой.

— Грузди, — улыбнулась Жанна. — В сметане. Мирк набрал в октябре, я засолила по особому рецепту. К празднику откроем.

В углу, на деревянных полках, лежало мясо копчёное — окорока, грудинка, рёбрышки, — сало с прослойкой, рыба вяленая (судак, щука, плотва). Я провела пальцем по боку окорока — он был твёрдым, упругим, с золотистой корочкой, пах дымом и можжевельником.

— Крупы — мешков десять, — продолжала Жанна, переходя к следующему углу. — Гречка, овёс, пшено, ячневая. Мука — два мешка, ржаная и пшеничная. Если беречь — до марта хватит.

— А картошка? — спросила я, хотя знала ответ, но хотела слышать его снова и снова, чтобы укрепиться в уверенности.

— В соседней кладовой. И морковь, и свёкла, и лук, и репа. Всё в песке, не замёрзнет. Мы с Астер каждый месяц перебираем, гнилые выкидываем. — Она поправила платок и добавила уже тише: — В прошлом году, госпожа, у нас ничего этого не было. А теперь — как за каменной стеной.

Я кивнула. В прошлом году мы дрожали от холода и голода, каждое утро начиная с молитвы о том, чтобы хватило дров до вечера. В этом — было, где развернуться. Я обвела взглядом подвал — тёмный, низкий, с кирпичным сводом, который помнил ещё прежних хозяев. И почувствовала гордость. Не за себя — за всех нас. За те руки, которые наполнили эти бочки и мешки.

Потом пошли в дровяник. Длинный сарай за конюшней, с низкой дверью и крошащейся крышей, был набит почти под завязку. Мирк колол дрова с утра до вечера, помогая себе магией — Жерар наложил заклинание на топор, чтобы рука не уставала, чтобы дерево расступалось легче. Старый конюх работал с таким азартом, что я боялась за его сердце, но он только отмахивался: «Я, госпожа, ещё сто лет проживу, мне только дрова колоть да лошадей любить». Поленница выросла до самого потолка — берёзовые, дубовые, сосновые поленья лежали ровными рядами, и запах от них шёл смолистый, тёплый, обещающий долгие вечера у печи.

— На две зимы хватит, — сказал старик, вытирая пот со лба рукавом тулупа. Лицо его раскраснелось от работы, но глаза блестели молодо. — И ещё останется на продажу, если захотим.

— Молодец, Мирк, — похвалила я, положив руку ему на плечо. Плечо было узким, костистым, но твёрдым, как наковальня.

— Не я один, — он кивнул в сторону Робера и Жерара, которые как раз подходили с очередной телегой, гружённой брёвнами. — Мужики помогали. И Жерар своё заклинание на топор наложил — я теперь как машина, только успевай разворачиваться.

— Что ж, — улыбнулась я. — Хорошая магия — та, что помогает работать, а не заменяет работу.

Матиас, стоявший у крыльца, одобрительно кивнул. Он любил такие разговоры.