Он говорил, и я чувствовала правду в его словах. Тяжёлую, неуклюжую правду существа, которое не умеет льстить. Люди действительно входили в лес как в кладовую — взял что нужно и ушёл, не оглядываясь. А лес требовал не только платы, но и признания.

— Лес живой, — согласилась я. Медленно, чтобы не спугнуть, сделала шаг вперёд. — И мы будем его уважать. Я скажу людям: прежде чем рубить дерево — просить прощения. Прежде чем ставить силки — благодарить за зверя. Но и вы не мешайте людям работать. Им нужны дрова, иначе замёрзнут. Им нужна дичь, чтобы не голодать. Не трогайте тех, кто приходит с добром.

— А нам? — спросил леший, и в его жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на тоску. — Что нам за то, что мы отступим?

— Вам — покой, — ответила я, и в этом слове было больше смысла, чем в любом даре. — И границы, которые вы будете охранять. Лес останется вашим. Но не трогайте людей, которые не трогают вас.

Он задумался. Недолго — секунд десять, но для меня они растянулись в вечность. Ветер качнул его бороду, и из неё выпала горсть сухих листьев. Потом леший кивнул — тяжело, будто кланялся:

— Ладно. Договорились. Но мавок и кикимор я не удерживаю. Они сами по себе, из другого теста. С ними сам договаривайся.

И он исчез. Не растаял, не ушёл — просто вдруг стал частью сосны, слился с корой, и я уже не могла понять, где дерево, а где он. Только два жёлтых огонька мерцали ещё мгновение и погасли.

Я вздохнула. Глубоко, до боли в груди. Мавки — к ручью, кикиморы — к болоту. Много работы. И каждая встреча могла стать последней, если что-то пойдёт не так.

— Матиас, — сказала я, поворачиваясь к нему. — Пойдёмте к ручью. Пока солнце не село.

К ручью мы вышли через час. Он петлял между замшелых камней, и вода в нём была чёрной, почти непроглядной — осень мутила её опавшей листвой и гниющими корнями. Мавок оказалось трое. Я увидела их сразу: они сидели на упавшей берёзе, болтали босыми ногами в воде, хотя холод стоял такой, что у меня сами собой сводило пальцы. Девки с бледными — не белыми, а именно бледными, как вода, — лицами и длинными зелёными волосами, спутанными, влажными, с тиной и ряской. Глаза у них были светлые, почти прозрачные, и в них не было ни удивления, ни страха — только пустота, которая ждала, чем её заполнят.

Они засмеялись, когда мы подошли. Смех был похож на звон разбитого стекла — красивый и жуткий одновременно.

— Что вам надо? — спросила я, останавливаясь в двух шагах от берега.

— Любви, — засмеялась одна, самая бойкая, с волосами цвета гнилой осоки. — Мужчин хотим. Тёплых, живых. Чтобы обняли, поцеловали, с собой в холодную воду позвали.

— Мужчин не дам, — твёрдо сказала я. Сжала амулет в кулаке, чувствуя, как он пульсирует. — Ни одного. Можете заманить кого-нибудь — сама заколдую, и не будет вам покоя ни в этом мире, ни в том.

— А кто ты такая, чтобы указывать? — обидчиво спросила другая, с длинными, до пояса, прядями. Она перестала болтать ногами, и вода вокруг неё потемнела. — Мы здесь раньше тебя были. Исстари.

— Хранительница, — я подняла амулет, и он вспыхнул — не ярко, а ровным, спокойным светом, но в нём была сила, от которой мавки отшатнулись. Одна даже соскользнула с берёзы, но тут же вцепилась в кору. — Эти земли — мои. Я отвечаю за них перед землёй и небом. И люди на них — мои. Не трогайте их. Ни заманивайте, ни топите, ни пугайте по ночам.

Мавки притихли. Я слышала, как они перешёптываются — быстрым, шипящим шёпотом, похожим на бег воды по камням. Потом зеленая, самая смелая, подошла поближе — скользнула по воде, не замочив ног, и остановилась в трёх шагах от меня.

— Скучно нам, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучало не капризное, а настоящее, щемящее. — Хоть полюбить, хоть поиграть. А здесь — тишина. Только лягушки да ветер.

Я посмотрела на неё — на это существо, которое когда-то было девушкой, утонувшей от тоски или от чужой злобы. И почувствовала не гнев, а жалость. Глубокую, тягучую жалость, от которой саднит в горле.

— Берите обереги от тоски, — я протянула кулон, который загодя сделал Матиас. Небольшой, из берёсты, с вплетённой красной нитью и каплей янтаря внутри. — Будете носить — станет легче. Не навсегда, но на время.

Она взяла, покрутила в бледных пальцах. Поднесла к лицу — понюхала. Потом улыбнулась — впервые не хищно, а почти по-человечески.

— А если не поможет?

— Придёте ко мне, — ответила я. — Поговорим. Может, придумаем что-то ещё. Но людей — не трогать. Договор?

— Договор, — кивнула мавка, и две другие повторили за ней — неслышно, одними губами.

Они исчезли. Сначала одна, потом вторая, третья — растворились в воздухе, оставив на воде только круги, которые быстро успокоились. Я выдохнула — долго, с облегчением, — и повернулась к Матиасу. Он кивнул одобрительно, не говоря ни слова.