Winston silver, как жёсткое и особенно больное напоминание о дедушке, который курил точно такие же сигареты. Фихнеев начал таскать их ещё в пятнадцать, когда отдыхал у него на даче. Иван замечал, но не ругал ребёнка, скорее провёл воспитательную беседу, строго сказав: «Если куришь, не прячься. Не таскайся по углам и не бойся. Возьми сигарету и спокойно покури. Можешь даже вместе со мной, здесь возле дома».

Саша искренне возненавидел эту жизнь за потерю самого близкого, родного и важного человека. Иван был тем человеком, кто учил нравственности, добропорядочности и аккуратности. Он не забывал напоминать, что в каждом человеке существуют принципы и границы, с которыми нужно быть аккуратнее.

Внушал, что люди — это механизм, крутящийся в мире, как белка в колесе. Одни уходят, другие приходят — это замкнутый круг, который никогда не выйдет из системы.

Саша считал, что дед слишком рано ушёл из жизни. Семьдесят — это не предел. Можно жить и процветать дальше. Кто-то решил свыше, что всё кончено, а вот Фихнеев считал иначе.

Столько воспоминаний, смазавшихся в сумбурный ком, заставляющий задыхаться от собственных тяжёлых чувств.

Самое яркое и живое воспоминание — это когда дед решил, что Саша обязан научиться кататься на велосипеде. Было лето, и Саше исполнилось восемь, когда Иван подогнал раздолбанный, старый с пробитым колесом велосипед. Сразу видно, что откопал в сарае, будто знал, что пригодится.

Колесо было починено, тормоза проверены, седушка подкручена — вот Саша пытался проехать несколько метров.

Тогда он пару-тройку раз свалился, заработал разбитые ладони и колени. Его улыбка была широкой и яркой, пока он испытывал велик на прочность. Педали крутились легко, без особого нажима, руль мягко, но с заеданием поворачивался из стороны в сторону.

Зато сколько эмоций получил!

Долго благодарил дедушку, несмотря на грязную и местами порванную одежду.

А потом, через год, родители подарили хороший, новомодный велосипед с разными скоростями и отвезли его на дачу, где Саша проводил всё лето. Тогда он испытал первое счастье выбравшись куда-то дальше посёлка — на глубокие карьеры с маленьким озером. Или до соседнего посёлка.

Воспоминание было болезненным, потому что дедушка Ваня казался вполне здоровым и самым живым! Казалось, что его жизнь будет длиться бесконечно.

И бам.

Резко оборвалась, будто это конец.

Фихнеев не мог поверить, что всё — это предел. Он не сможет больше увидеть морщинистое лицо, мягкую улыбку, тёплый взгляд и почувствовать, как дрожащие руки касались его плеч — это завершение.

Саша зажмурился, будто из него вырывали живую клетку. Ему было по-настоящему больно. Так, что сводило внутренности. Они сжимались, изворачиваясь и сплетаясь в крепкие узлы.

Будто всё хорошее, что с ним происходило, померкло. Оно становилось ветхим и неважным, потому что сейчас было главное одно — не запутаться, не забыться, не уйти в глубокую печаль.

Саша не хотел быть тем, кто проявляет слабость. Дед говорил, что это удел девушек — быть слабыми и чуткими. Мужчины должны всегда оставаться мужчинами, со стойким терпением, железным стержнем и холодной уверенностью.

Но отчего-то было слишком гадко и противно, чтобы не уйти в депрессию.

О, Иван никогда не признавал, что депрессия существует на самом деле. Думал, рассуждая, что депрессия — это лишь внутреннее убеждение, что всё серо и блекло. У молодых и здоровых ребят, у которых вся жизнь впереди, не могло быть депрессии, ведь у них всё ещё только начинается.

Насущные проблемы — это всего лишь временные трудности, которые обязательно закончатся. Нужно запастись терпением, силой и уверенностью, что всё будет в порядке.

После чёрной полосы всегда шла белая.

Саша думал, что чёрная полоса, молниеносно ворвавшаяся в его жизнь, была началом конца. Он не представлял, как выбраться из неё, чтобы не быть заложником собственных переживаний. Она настолько настигла его, и он хотел быстрее выбраться из этой трухи.

— Почему ты оставил меня? — прошептал Фихнеев, затягиваясь сигаретой.

«Ты знаешь, что это было неизбежно», — ответил внутренний голос.

— Я не успел попрощаться.

«Тебе выпадет возможность».

— Я не хочу прощаться так. Не тогда, когда он будет таким.

Его голос был слегка надорван, хрипл и очень тих. Словно было очень сложно говорить.

Он уехал из родительского дома примерно час назад и решил пойти в излюбленное место — заброшенный пляж со сломанным пирсом. Здесь было очень тихо, редкий народ мог собраться днём, а вот ночью сюда никто не сунется — слишком страшно быть в такой глуши.

Саша сделал затяжку, когда услышал чей-то приближающийся топот.