– Хотите сказать, что ещё кто-то из родителей подобным образом угрожал?

– Послушай меня, девочка, тебе повезло, что тебя там не было… то есть, повезло, что в судах родители без тебя парились. Видела бы ты что там творилось – слёзы, горе, и эта ухмыляющаяся рожа за решёткой. У всех мужиков руки чесались, даже у посторонних, не то что у отцов. Но среди них были такие, кто просто болтал, типа Петьки моего, что по жизни просто так петушатся, а были… ну вот типа отца твоего. Или этого Куваева, что слова на ветер не привыкли бросать. К тому же Куваев этот больше всех пережил – немудрено, и жену и дочь в одночасье потерять…

– А с женой что? – заинтересовалась я.

– Повесилась она, – пожала плечами продавщица-Томка, мерно засовывая в рот семечки, – Лариска ж из интеллигентов была, – произнесла она это слово как ругательство, – не чета нам. Я её видела пару раз, тогда продавцом у нас в гастрономе стояла, но, уж конечно, лично знакома не была, через прилавок она ничего не покупала, всё тогда через кабинет директора делалось. Болтали, что и горничные у них были, и няньки единственной дочурке, может, и не врали – сама она красивенькая такая, приодетая, волосы крашеные, белые-белые, и дочка, тоже, как и все, беленькая. Он ведь, гад этот, беленьких выбирал, – она замолкла, но я не торопила, боясь сбить с мысли. – Это я свою Таньку по-вечеру отправляла, а Лариска Адку ни за что без провожатых из дому не выпускала, отец, тем более, о маньяке знал. Все большие шишки знали, нам не сообщали только, чтобы «панику не создавать». Лариска сама в тот день дочку со школы встретила, да недоглядела, видать. Как уж гад этот её увёл – не знаю, врать не буду, только на суде болтали, что мать на секунду на светофор отвернулась, хвать – и нет Адки. Заголосила, понятно, отца позвала, но поздно уж было голосить – не вернёшь девку. Не знаю как дальше было, только, похоже Адка до сих пор не хороненная. Ларка, как поняла, что нечего дочку ждать, сразу повесилась, да и муженёк, говорят, покою ей не давал, все изводил бабу, попрекал то есть, что проворонила дочку. Говорят, сожалел потом…

– Что-то ещё можете сказать о родственниках? – продолжала я изменившимся голосом – в голову закралось страшное подозрение.

– Ты бы мне свою бумажку дала, я бы побыстрей вспоминала. – Предложила она, я дрожащей рукой сунула ей листок, она деловито пробежала его глазами. – Нет, всё. Остальные – пустозвоны. Мамаева – сирота, с бабушкой жила. Та, слышала, давно скончалась. Петровы с детьми в Москву переехали. Смирновы где-то в области, точно не скажу. Нет, всё, больше не знаю.

– А ваш муж… – осторожно начала я.

– Груш обожрался, – невежливо перебила она и весомо добавила, кивнув на небольшую толпу жаждущих опохмелки граждан, столпившихся перед входом – давай уж кончай, вишь, народ ломится, неймется ему.

Народу и правда было невтерпеж – кучка неопределенного возраста мужчин с пропитыми лицами шумно пересчитывала наличность, несколько подростков галдели, срывая друг с друга бейсболки…

Вдруг один парень из веселой стайки резко развернулся и бросился в подворотню, за ним на приличной скорости, явно нагоняя, проследовал ещё бегун, в котором я с удивлением узнала Лёньку. Обалдев от неожиданности, я кинулась было за ними, но была тут же остановлена бдительной продавщицей:

– А деньги? – сдвинув брови, спросила она, сцапав меня за рукав.

Сообразив о чём речь, я протянула ей обещанную за труды купюру, которую та тут же ловким движением сунула в необъятный бюстгальтер, и на миг растерявшись в валившийся в павильончик толпе, выскочила наружу, покрутила головой и стала ждать развития событий: чем-то эта погоня всё же должна была закончиться. Несмотря на то, что двигался Лёнька очень резво, уверенности в его успехе у меня было мало – парень в бейсболке явно знал куда бежать, в подворотне за углом располагался знаменитый на весь город сквозной подъезд, выходящий прямо на оживлённый проспект. Подъезд этот периодически закрывался бдительными гражданами на всевозможные запоры, но местная шпана регулярно их распечатывала, используя удобный проход для отступления во время своих разборок да стычек с ментами. Поэтому, выходило, что успех Лёнькиного предприятия напрямую зависит от того в какой стадии сейчас находится тяжба жильцов многострадального дома и мэрии, проявлявшей к ситуации завидный пофигизм – или чиновники вняли стенаниям граждан и лишнюю дверь всё-таки заложили, или остались глухи – и проход сохранился, а, значит, сохранилась и возможность сбежать.

Через пару минут Лёнька появился на горизонте. Он шёл медленно, тяжело дыша, и, приблизившись, встал, опираясь на собственные колени, как заправский спортсмен.

– Сквозной подъезд? – участливо спросила я, он глянул исподлобья и спросил, всё ещё отдуваясь:

– Откуда знаешь?

– Про него все знают, – не стала я прикидываться ясновидящей, – вся шпана через него от ментов бегает…