– Да, к сожалению, не исповедовался. Но всё таки… Вы понимаете, ведь моя книга именно об этом – мотивы, побудившие человека превратиться в извращенца, отребье человеческое. Где грань, за которой человек превращается в зверя? Ну и так далее, вы понимаете. А заинтересовала меня эта тема ещё тогда, в начале 90-х. Я в то время как раз заканчивал институт – юридический факультет. Между прочим, не наш филиал, столичный. Но практику, как водится, проходил дома, по месту прописки. Вот загнали нас троих пацанов безусых в прокуратуру (со мной ещё двое друзей было), а там до нас никому никакого дела – город весь на ушах, гудит как растревоженный улей. Помните, наверно… А, ну да. Извините. Общественности, конечно, старались не сообщать, но городок-то маленький, в одном конце чихнёшь, в другом «Будь здоров!» говорят. Люди всё равно узнавали. Оно и понятно – у каждого следака, опера, судмедэксперта есть жена, у жены – подруга, у подруги – дочка подходящего возраста, и понеслось. Спецслужбы сбились с ног, патрулировались все крупные улицы, из Москвы подкрепление прислали, даже нас, студентов, для дежурств привлекли. Мы, к слову, были только рады. В обезьянниках парились десятки мужиков хоть чем-то похожих по приметам. Да и примет этих, по сути, не было… Вы же знаете, Митинский маньяк свидетелей не оставлял. Вот и брались за основу досужие сплетни дворовых старушек: по бумагам выходило, что педофил то рыжий, веснушчатый молодой парень, то пожилой брюнет кавказской национальности, то вообще негр. Серьёзно! – Воскликнул он, в ответ на мой смешок, и тут же понизил голос, – короче, всё по Булгакову. Маньяк действовал быстро, нагло, всегда по-новому, преступления совершал в разных районах. Девчонок лет девяти-двенадцати встречали из школы, – только тут я вспомнила, что бабушка в аккурат перед нападением действительно стала меня встречать, – но и это не помогало, одну прямо из-под носа матери увели. Неужели не слышали? – Снова поразился он, а я вполне искренне пожала плечами. Я действительно ничего не слышала, хоть Рафаил и говорит, что весь город шумел, но, похоже, свои детские проблемы: куклы, платья, банты интересовали тогда меня намного больше. – И вот, – продолжал он с интересом на меня поглядывая, – мы, молодые, неоперившиеся юнцы задались тогда целью поймать урода. Смешно, конечно. Кого мы могли поймать, три начитавшихся приключенческих романов придурка? Тайком, под покровом ночи, пробирались в кабинет следователя – я дубликат ключа умудрился сделать. Изучали дело, читали документы, догадки строили. Иногда и днём там посиживали – мы были свои, на нас никто внимания не обращал. В общем, нам достаточно было только попросить материалы – нам бы так дали, но ночью было конечно же интереснее. В общем-то, почти вся информация из дела – а в нём было не много – немало двенадцать томов! – постепенно ко мне перекочевала. Что-то переписал, что-то скопировал, что-то друзья сфотографировать умудрились. У одного из нас тогда «мыльница» появилась, у Славки что ли? Не помню. Не важно, точно не у меня. А вот плёнку тогда мне отдали и сейчас у меня есть парочка бесценных снимков для рукописи. Естественно, толку от наших ночных сборищ было мало, но именно тогда я Митинским педофилом и заболел. Потом ещё много чего было в жизни – писал статьи научные, даже кандидатскую защитил, но маньяк не отпускал. И вот тогда я решил написать книгу. В общем, все. Вся информация, известная мне и указанная в рукописи – это материалы дела плюс мои размышления. Ещё кое с кем из потерпевших встретился, поговорил, но это не существенно, так, слёзы – сопли для эмоциональной окраски. Ой, извините.

– Да-да, – покивала я, заранее решив что свои слёзы-сопли ему ни за что не буду показывать. – Рукопись почитать дадите?

– Дам. Она ещё не опубликована, но с издательством договорился. Авторские права и всё такое… Сами понимаете. Впрочем, я вам доверяю. На почту всю информацию скину… Ирина Николаевна, почему он вас не убил тогда? – спросил он, помявшись. Я поперхнулась приторной бурдой, стукнув зубами о кружку, а он поспешил объясниться. – Понимаете, вы последняя, пятнадцатая жертва, единственная остались целы. Более того, преступник – человек осторожный, с чутьём зверя вдруг совершает глупость – отправляет изнасилованного ребёнка домой. Почему?

– Вы меня спрашиваете, Рафаил Игнатьевич? Думаете, он со мной откровенничал? Откуда мне знать почему – у самого надо было спросить!

– Я пытался. Даже свидание организовал в колонии, но он от него отказался. Консультировался с психиатром, он сказал, что могут быть два варианта – либо он, как многие маньяки, втайне хотел быть пойманным, чтобы иметь возможность похвастать своими подвигами. Знаете, такое неосознанное желание почти любого преступника с маниакальными наклонностями. Либо… желал к вам, извините, вернуться. Этот момент меня очень интересует. Может быть он говорил что-то или делал… Любая деталь, вскользь брошенная фаза…

– Не знаю, не помню, – твердила я, пытаясь в самом деле абстрагироваться от воспоминаний. – Рафаил Игнатьевич, я была тогда почти что в беспамятстве – какие фразы? Только случайность уберегла меня от суицида.

– Какая? – тут же уцепился он.

Пришлось рассказать ему про встречу с участковым и подробно живописать последующие следственные действия, он слушал очень внимательно, а в конце спросил:

– Насколько я понял, все эти годы возвращаться к этому вы не хотели. Что заставило изменить решение?

– Случай. И желание обсудить его с умными людьми, – подхалимски заявила я, чем очень Рафаила порадовала. – Скажите, вам известно число, когда педофил должен был выйти на свободу?

– Ах вот в чем дело! – по-бабьи воскликнул он и принялся ковыряться в компьютере, – Вот ведь, – озадаченно произнёс писатель, открыв какой-то документ, – как время летит. Представляете, на прошлой неделе вышел! А я и забыл! Хотел у ворот его подкараулить, сфотографировать, хоть пару слов спросить. Надо же! – Огорченно закончил он и добавил, – Ну ничего, успеется. Увидимся ещё, – сказал Рафаил сам себе, а я снова вздохнула. – Не волнуйтесь, Ирина Николаевна, – поспешил успокоить он, восприняв мой вздох на другой счёт, – вряд ли педофил поспешит к вам наведаться. Хоть горбатого, как говориться, только могила исправит, вы его уже вряд ли интересуете – вы ведь уже не девочка, извините. А его пристрастия сами знаете – только девочки, и тех выбирал придирчиво – маленьких, хрупких, светловолосых…

– Хватит! – вспылила я и тут же раскаялась, – простите. До сих пор не могу к этому спокойно относиться.