посмотрел на Мирану с новым, почти ленивым интересом.

— Сегодня ты разговорчива, Эллара.

— Сегодня у меня, видимо, плохой день.

Старуха с половником закрыла глаза. Парень у двери тихо прошептал:

— Замолчи, дурная…

Мирана услышала. И запомнила.

Не потому, что обиделась. Потому что все вокруг знали правила этого мира, а она — нет. И каждое чужое лицо сейчас было подсказкой: где опасность, где жалость, где страх.

Мужчина в мантии откинулся на спинку кресла.

— Я — лорд Севарн Ольтрей, глава внутреннего Совета Кхарн-Вейра. Твое дело уже передано мне. Поэтому больше не трать мое время на дешевые попытки выглядеть глупее, чем ты есть. Где печать ректора?

— Какая печать?

Стражник снова дернулся, но Севарн поднял два пальца.

— Не надо. Пусть говорит.

Он кивнул второму стражнику.

Тот бросил на стол грязный холщовый мешочек. Завязка была разорвана. Изнутри высыпался черный пепел, несколько ниток и круглая металлическая вещь размером с ладонь. Не целая — будто ее разломали и снова сжали в кулаке. Темный металл с золотистыми прожилками. В центре знак: крыло, обвитое пламенем.

Как только обломок коснулся стола, ближайшая свеча погасла.

Мирана невольно отшатнулась.

Не из-за свечи. Из-за ощущения.

На миг ей показалось, что не глаза увидели металл, а кровь услышала его. Что-то в груди дернулось, как натянутая жила. Кожа на левом запястье под ожогом занемела.

Севарн следил за ней очень внимательно.

— Узнаешь?

— Нет.

— Нашли под твоим тюфяком в комнате без имени.

— В какой комнате?

— Твоей, — сказал стражник с усмешкой. — Или у служанки теперь столько комнат, что запуталась?

Мирана посмотрела на мешочек. На пепел. На печать.

Она не знала этот мир, не знала Эллару Тирэн, не знала, кто такой ректор. Но одну вещь поняла сразу: все это слишком удобно.

— Если печать такая важная, почему ее нашли у меня, а не охраняли?

Севарн улыбнулся.

Улыбка была тонкая, почти приятная.

— Хороший вопрос.

Кухня снова замерла.

— Только тебе нельзя задавать хорошие вопросы, Эллара. Не в твоем положении.

— А в моем положении можно только умереть молча?

На этот раз ударить ее не успели.

Двери кухни распахнулись так резко, что в помещение ворвался холодный воздух. Пламя в печи пригнулось. По полу побежали серые хлопья пепла.

Вошел еще один стражник, моложе остальных, с мокрыми волосами и побледневшим лицом.

— Милорд Ольтрей.

Севарн даже не обернулся.

— Говори.

— Башня начала запираться раньше.

Женщины у стола одновременно опустили глаза.

Мирана заметила это движение. Не поклоны. Скорее старый суеверный страх.

— Сколько печатей закрыто? — спросил Севарн.

— Три. Четвертая горит.

— До ночного звона еще час.

— Да, милорд.

Севарн встал. Длинная мантия скользнула по полу почти без звука.

— Значит, он сегодня хуже обычного.

— Кто? — спросила Мирана.

Никто ей не ответил.

Севарн взял с края стола тонкую перчатку и начал натягивать ее на правую руку. Двигался неторопливо, будто все происходящее было частью давно знакомой процедуры: печать нашли, служанку поймали, башня запирается, кто-то умрет. Ничего личного.

— Казнь во дворе займет время, — сказал один из стражников. — Прикажете отложить до утра?

Слово ударило глухо.

Казнь.

Мирана почувствовала, как тело Эллары дрогнуло. Не ее страх? Или уже ее? Внутри все смешалось. Чужая память не пришла, но тело, кажется, знало: тут казнят быстро.

Севарн посмотрел на нее.

— Нет.

На миг стало легче. Низко, глупо, почти смешно.

Потом он сказал:

— Отведите ее в Башню Ночного Пламени.

Кухня взорвалась шепотом.

— Милорд…

— Туда нельзя…

— После третьей печати никто…

— Она же девчонка…

— Она служанка, — холодно напомнил Севарн. — И обвиняется в краже ректорской печати.

Старуха с половником вдруг шагнула вперед. Лицо у нее было серое.

— Лорд Ольтрей, если позволите… Эллара дурная, да. Тихая была, а сегодня как с привязи. Но в башню к нему… это не суд.

Севарн повернулся к ней.

— Брина, вы служите на кухне двадцать семь лет.

— Да, милорд.

— И за это время должны были запомнить: Совет не нуждается в советах кухарок.

Старуха сжалась, как от пощечины.

— Простите, милорд.

— Вычесть из ее платы три дня, — бросил Севарн стражнику. — За вмешательство.

Мирана смотрела на старуху. Та не поднимала глаз, но пальцы на половнике побелели.

Три дня платы за попытку сказать, что человека нельзя отправлять на смерть.

Значит, этот мир был именно таким.

Стражники рывком подняли Мирану на ноги.

— Пошла.

Она споткнулась. Пол качнулся. Голову повело. Тело Эллары было слабым, голодным и избитым. В животе тянуло пустотой, под ребрами болело, на бедре, кажется, был огромный синяк. Мирана в прежней жизни не была хрупкой. Двенадцатичасовые смены, носилки, крики, кровь, ночные дежурства — все это учило держаться. Но это тело держалось на злости и остатках воздуха.

Когда ее вели мимо кухонного стола, девушка с веснушками вдруг сунула ей в руку что-то маленькое.

Кусок хлеба.

Стражник не заметил. Или сделал вид.

Мирана сжала хлеб в ладони так крепко, будто это был нож.

— Тэсса, — прошипела старшая кухарка.

Веснушчатая девушка опустила голову.

Мирана запомнила и это имя.

Тэсса.

Коридор за кухней был длинным и низким. Стены — черный камень, между плитами застывшая влага. Где-то сверху гремел ветер. В узких окнах стоял синий вечер, тяжелый, зимний, хотя Мирана еще не знала, какое сейчас время года.

Их было пятеро: два стражника впереди, двое позади, Севарн шел рядом, не торопясь. Мирана между ними — босиком. Камень обжигал холодом ступни.

— Можно хотя бы узнать, куда меня ведут? — спросила она.

— В башню ректора, — сказал молодой стражник, тот, что принес весть.

— Ректора чего?

Он усмехнулся, но в усмешке было больше нервов, чем злости.

— Академии Кхарн-Вейр.

Кхарн-Вейр.

Слово будто хрустнуло в голове. Чужое, твердое, северное.

— А Башня Ночного Пламени?

Стражник перестал улыбаться.

— Там он спит.

— Кто?

— Если повезет, узнаешь утром.

— А если нет?

Он посмотрел на нее сбоку.

— Тогда тебе уже будет все равно.

Севарн шел молча. Будто разговор его забавлял, но недостаточно, чтобы вмешаться.

Они миновали прачечную. Оттуда пахло щелоком и мокрой тканью. Несколько женщин при виде стражи прижались к стене. Одна подняла глаза на Мирану и тут же отвернулась. Дальше были кладовые, закрытые железными засовами, лестница вниз, откуда тянуло конским потом, и широкая арка, ведущая во внутренний двор.

Когда они вышли наружу, холод ударил по лицу так, что Мирана на секунду ослепла.

Небо было темно-синим, почти черным у края башен. Снег не падал, но воздух был полон ледяной пыли. Вокруг поднималась академия: каменные корпуса, мосты между башнями, острые крыши, горящие окна, статуи крылатых зверей на карнизах. Слева, далеко за стеной, темнели горы. Внизу, за провалом дороги, мерцал город — желтые огни, дым, тесные крыши.

Красиво.

Несправедливо красиво для места, где человека можно отдать чудовищу вместо суда.

— Быстрее, — сказал Севарн.

Они пересекли двор.

Навстречу шла группа юношей в темных форменных плащах. У одного на вороте блестела серебряная чешуйчатая вышивка. Курсанты. Драконы? Мирана еще не знала, как это здесь работает, но они двигались уверенно, занимая пространство так, как обычно занимают те, кому с детства объяснили: мир подвинется.

Они замолчали, увидев стражу.

Потом один, рыжеватый, высокий, с красивым резким лицом, усмехнулся:

— Это та?

— Не твое дело, Ашкайр, — бросил стражник.

Даррен Ашкайр.

Еще одно имя.

Рыжеватый курсант посмотрел на Мирану. Не с ненавистью — с любопытством. Как смотрят на редкую болезнь.

— В башню?

Никто не ответил.

Он присвистнул.

— Значит, печать правда была у нее.

Мирана остановилась так резко, что стражник дернул ее за руку.

— Я ее не брала.

Даррен моргнул