Мирана очнулась от того, что ее тащили по полу.

Не в переносном смысле. Чьи-то пальцы впились в ее запястье так крепко, что кожа под ними горела, а плечо выворачивало из сустава. Под спиной скреб камень, мокрый, шершавый, пахнущий золой и кислым тестом. В рот набился привкус крови.

— Встала, крыса нижняя, — сказал над ней мужской голос. — Или к ректору поедешь на брюхе?

Мирана открыла глаза.

Первое, что она увидела, была не палата. Не белая лампа над кушеткой. Не разбитое стекло машины, которое почему-то должно было быть последним ее воспоминанием.

Она увидела черный потолок, закопченный до блеска. Медные крюки. Связки сушеных трав. Огромную печь с пастью, полной углей. И лица.

Много лиц.

Женщины в серых передниках стояли вдоль длинного кухонного стола и смотрели так, будто уже мысленно перекрестили ее имя в списках живых. Двое парней у дверей отвели глаза. Старуха с красными от пара руками прижала к груди половник, как оружие. У нее дрожал подбородок.

Мирана вдохнула и тут же закашлялась. Воздух был плотный: дым, мука, горячий жир, мокрая шерсть, страх.

— Я… — голос сорвался.

Не ее голос.

Хриплый, ниже, чем должен быть. Горло саднило так, словно эта девушка кричала долго, а потом перестала не потому, что успокоилась, а потому что поняла: никто не услышит.

Мирана дернулась, пытаясь сесть, и увидела свои руки.

Не свои.

Тонкие запястья. Царапины. Под ногтями черная грязь. На левом запястье — старый след, похожий на ожог, только слишком ровный: ломаная тонкая линия уходила под рукав, будто кто-то когда-то прижег кожу раскаленной нитью.

Серое платье из грубой ткани. Запачканный передник. Рваный край подола.

Она замерла.

В голове шумело. Где-то глубоко, под паникой, еще держался последний кадр прежней жизни: мокрый асфальт, фары, крик, резкий запах бензина. Она бежала через дорогу к женщине, которую сбили на переходе. Кто-то кричал: «Не трогайте ее!» Она сама кричала: «Сумку! Дайте мою сумку!» Потом свет ударил сбоку, слишком близко, слишком быстро.

А теперь — кухня. Чужое тело. Люди в мундирах. Каменный пол.

— Очнулась, — сказал кто-то справа.

— Жаль, — ответил другой. — Так бы меньше визжала.

Мирана подняла голову.

Перед ней стояли трое мужчин в темной кожаной форме. На груди у каждого — металлическая застежка в форме крыла, рассеченного вертикальной линией. У двоих на поясе висели короткие клинки. Третий держал ее за запястье и смотрел с таким выражением, будто тащил из канавы дохлую кошку.

За их спинами, у дальнего края стола, сидел мужчина в темно-синей мантии. Не старый, но уже с лицом человека, которому давно надоели чужие оправдания. Тонкие пальцы лежали на столешнице спокойно. Слишком спокойно. Перед ним стояла черная чашка, от которой поднимался пар.

Он не кричал. Не спешил. Не выглядел злым.

От этого становилось хуже.

— Эллара Тирэн, — произнес он.

Мирана дернулась на имя, хотя услышала его впервые.

Эллара.

Значит, это тело называли так.

Мужчина чуть наклонил голову.

— Посмотри на меня.

Стражник дернул ее вверх. Боль в плече вспыхнула белым. Мирана не удержалась и вскрикнула, но тут же прикусила язык. В таких местах слабость, кажется, считали признанием.

Ее поставили на колени перед столом.

— Я не знаю, что происходит, — сказала она.

На кухне кто-то тихо охнул.

Мужчина в мантии поднял бровь.

— Прекрасное начало. Обычно виновные начинают с этого.

— А невиновным тут с чего положено начинать?

Тишина упала так резко, что стало слышно, как в печи лопается уголь.

Стражник рядом выругался и поднял руку. Мирана успела только повернуть голову. Удар пришелся по щеке — короткий, привычный для него, унизительный. Во рту снова стало солоно.

— Служанка отвечает, когда ее спрашивают, — сказал он.

Мирана медленно повернулась обратно.

Слез не было. Не от смелости — от шока. Тело дрожало, но внутри, рядом с паникой, начала подниматься злость. Узкая, горячая, очень живая.

Служанка.

Чужое имя. Чужое тело. Чужой приговор.

Мужчина в мантии не отругал стражника. Только посмотрел на Мирану с новым, почти ленивым интересом.

— Сегодня ты разговорчива, Эллара.

— Сегодня у меня, видимо, плохой день.

Старуха с половником закрыла глаза. Парень у двери тихо прошептал:

— Замолчи, дурная…

Мирана услышала. И запомнила.

Не потому, что обиделась. Потому что все вокруг знали правила этого мира, а она — нет. И каждое чужое лицо сейчас было подсказкой: где опасность, где жалость, где страх.

Мужчина в мантии откинулся на спинку кресла.

— Я — лорд Севарн Ольтрей, глава внутреннего Совета Кхарн-Вейра. Твое дело уже передано мне. Поэтому больше не трать мое время на дешевые попытки выглядеть глупее, чем ты есть. Где печать ректора?

— Какая печать?

Стражник снова дернулся, но Севарн поднял два пальца.

— Не надо. Пусть говорит.

Он кивнул второму стражнику.

Тот бросил на стол грязный холщовый мешочек. Завязка была разорвана. Изнутри высыпался черный пепел, несколько ниток и круглая металлическая вещь размером с ладонь. Не целая — будто ее разломали и снова сжали в кулаке. Темный металл с золотистыми прожилками. В центре знак: крыло, обвитое пламенем.

Как только обломок коснулся стола, ближайшая свеча погасла.

Мирана невольно отшатнулась.

Не из-за свечи. Из-за ощущения.

На миг ей показалось, что не глаза увидели металл, а кровь услышала его. Что-то в груди дернулось, как натянутая жила. Кожа на левом запястье под ожогом занемела.

Севарн следил за ней очень внимательно.

— Узнаешь?

— Нет.

— Нашли под твоим тюфяком в комнате без имени.

— В какой комнате?

— Твоей, — сказал стражник с усмешкой. — Или у служанки теперь столько комнат, что запуталась?

Мирана посмотрела на мешочек. На пепел. На печать.

Она не знала этот мир, не знала Эллару Тирэн, не знала, кто такой ректор. Но одну вещь поняла сразу: все это слишком удобно.

— Если печать такая важная, почему ее нашли у меня, а не охраняли?

Севарн улыбнулся.

Улыбка была тонкая, почти приятная.

— Хороший вопрос.

Кухня снова замерла.

— Только тебе нельзя задавать хорошие вопросы, Эллара. Не в твоем положении.

— А в моем положении можно только умереть молча?

На этот раз ударить ее не успели.

Двери кухни распахнулись так резко, что в помещение ворвался холодный воздух. Пламя в печи пригнулось. По полу побежали серые хлопья пепла.

Вошел еще один стражник, моложе остальных, с мокрыми волосами и побледневшим лицом.

— Милорд Ольтрей.

Севарн даже не обернулся.

— Говори.

— Башня начала запираться раньше.

Женщины у стола одновременно опустили глаза.

Мирана заметила это движение. Не поклоны. Скорее старый суеверный страх.

— Сколько печатей закрыто? — спросил Севарн.

— Три. Четвертая горит.

— До ночного звона еще час.

— Да, милорд.

Севарн встал. Длинная мантия скользнула по полу почти без звука.

— Значит, он сегодня хуже обычного.

— Кто? — спросила Мирана.

Никто ей не ответил.

Севарн взял с края стола тонкую перчатку и начал натягивать ее на правую руку. Двигался неторопливо, будто все происходящее было частью давно знакомой процедуры: печать нашли, служанку поймали, башня запирается, кто-то умрет. Ничего личного.

— Казнь во дворе займет время, — сказал один из стражников. — Прикажете отложить до утра?

Слово ударило глухо.

Казнь.

Мирана почувствовала, как тело Эллары дрогнуло. Не ее страх? Или уже ее? Внутри все смешалось. Чужая память не пришла, но тело, кажется, знало: тут казнят быстро.

Севарн посмотрел на нее.

— Нет.

На миг стало легче. Низко, глупо, почти смешно.

Потом он сказал:

— Отведите ее в Башню Ночного Пламени.

Кухня взорвалась шепотом.

— Милорд…

— Туда нельзя…

— После третьей печати никто…

— Она же девчонка…

— Она служанка, — холодно напомнил Севарн. — И обвиняется в краже ректорской печати.

Старуха с половником вдруг шагнула вперед. Лицо у нее было серое.

— Лорд Ольтрей, если позволите… Эллара дурная