Я ждал. Четырнадцать лет. Терпеливо, как удав. Знал, что Илья ее не достоин. Видел, как он относится к ней - с пренебрежением, с привычностью, с той убийственной уверенностью, что она никуда не денется. Видел, как он засматривается на других. Как задерживается в командировках. Как врет ей о встречах и переговорах. Его баба последняя была далеко не первой… Вот что было ужасным. Вот что самое ужасное в гулящих, неверных мужиках. Здесь важен сам факт измены. Объект- дело второстепенное.

Я видел это все и знал. И ничего не говорил.

Потому что надеялся глубоко в душе. Потому что знал - он сорвется. Рано или поздно. Слишком много свободы, слишком мало уважения, слишком большая уверенность в своей безнаказанности. И тогда я буду рядом. Я, а не он.

Виноват ли я в этом? Плохой ли я человек? Богу решать… Но одно я знал точно- Аня из тех женщин, кто по доброй воле бы не изменяли… Это просто невозможно в ее картине мира. А какие еще у меня были шансы с глубоко замужней?

Когда он позвонил мне в тот день, через два часа после новостей о катастрофе, я уже знал, что скажу. Я не стал его отговаривать. Я предложил помощь. Даже не помог - подтолкнул. Аккуратно, профессионально, как делал сотни раз в бизнесе, убирая конкурентов с пути.

- Я помогу тебе исчезнуть, - сказал я спокойно. - Но ты уходишь насовсем. Никаких звонков. Никаких писем. Никакого возвращения. Ты мертв для всех. Согласен?

Он согласился. Идиот. Он даже не понял, что я только что подписал ему приговор. Не смертный, нет. Хуже. Приговор к жизни без нее. Без детей. Без всего, что он имел и не ценил.

Я организовал все быстро. Паспорт, билеты, деньги. Сказал, что улажу вопросы с авиакомпанией, чтобы следы вели в никуда. Подкупил кого надо, надавил на кого надо. Илья улетел на Бали через три дня, прихватив с собой свою дешевую продавщицу с бензоколонки.

А я остался. Кто-то собирал камни, как в притче. А я собирал осколки. Чтобы быть рядом. Чтобы ждать.

Я ждал. Полтора года. Не торопил, не давил, не намекал. Просто был. Сначала - опора, плечо, друг. Потом - необходимость, привычка, часть жизни. Потом - надежда.

Она привыкла ко мне. Она доверилась мне. Она полюбила меня…

Я знал это. Чувствовал каждым вздохом, каждым взглядом, каждым случайным прикосновением, которое задерживалось на секунду дольше, чем нужно. Она боялась признаться себе в этом, боялась предать его память, боялась, что это неправильно, слишком рано, слишком цинично. Но она тянулась ко мне. Инстинктивно, как цветок к солнцу.

Но Илья вернулся.

Я знал, что это случится. Я следил за ним через свои каналы, знал, что он мечется, что ссорится со своей бабой, что хочет обратно. Я знал, что рано или поздно он решит вернуться. Это было закономерно в его утопии. И подготовился.

Но не к тому, что он появится в ЗАГСе.

В тот момент, когда дверь распахнулась и я увидел его на пороге - загорелого, исхудавшего, с горящими безумным огнем глазами, - я понял: все мои расчеты, вся моя подготовка, все эти полтора года тихой войны - все пошло прахом. Потому что он был жив. Потому что он был здесь. Потому что в глазах Ани, когда она посмотрела на него, я увидел то, что боялся увидеть больше всего.

Не любовь. Нет. Любви там уже не было.

Было прошлое. Связь. Общая история, дети, годы, которые я никогда не смогу отменить.

И ненависть. Такая же сильная, как когда-то была любовь.

Она выгнала нас обоих. И правильно сделала. Мы оба заслужили. Я - за ложь. Он - за предательство. Она стояла там, в своем платье цвета шампань, с ножом в руке, и смотрела на нас, как на врагов. На меня, который вытащил ее из ада, и на него, который сбросил ее туда. Мы были для нее одинаковыми. Оба - предатели. Оба - лжецы. Оба - чужие.

Когда я увидел ее - бледную, с красными глазами, сжавшуюся в комок на кухне у сестры, - я поклялся себе: больше никто не причинит ей боль. Ни он. Ни я. Никто.

Я осторожно высвободил руку, приподнялся на локте, глядя на ее спящее лицо. Во сне она была совсем девочкой - беззащитной, открытой, не спрятанной за броней, которую носила днем. Я провел пальцами по ее щеке, по губам, по шее. Она вздохнула во сне, улыбнулась чему-то, придвинулась ближе.

- Я все решу, - прошептал я, хотя она не слышала. - Я обещаю.

Потом встал, натянул джинсы, вышел из спальни, прикрыв дверь. Спустился в кабинет, включил компьютер. Нужно было работать. Нужно было думать. Нужно было опередить Илью, пока он не наделал глупостей.

Скам-центр.

Это была его версия, которую он зачем-то ец навязывал. Значит, и в суде будет на это давить… Его алиби. Его попытка обелить себя в ее глазах и глазах общественности. «Меня держали в рабстве», - кричал он на кухне. «Я был жертвой», - твердил он, когда она выгоняла его.

Вранье. Я знал это точно. Мои люди на Бали отслеживали его передвижения все эти полтора года. Он не был ни в каком скам-центре. Он снимал халупу в Убуде, трахал свою дуру, пил пиво и ныл о том, как ему плохо. Никакого рабства. Никакого насилия. Обычный мужик, который променял семью на молодое тело и понял, что ошибся, когда стало слишком поздно.