Спустя сутки, решив все организационные и логистические вопросы, мы уже ехали в такси в аэропорт «Домодедово», откуда летели рейсы в Стамбул, а там - дальше, на восток. Я смотрел в окно на мелькающие спальные районы Москвы, и странное, почти эйфорическое спокойствие наполняло меня. Горе, которое я причинил, было где-то там, далеко, за толстой стеной этого нового решения. Я загнал его в самый дальний угол сознания и накрыл тяжелым люком. Выживать нужно было сейчас. Начинать с нуля.

Я обнял Светку за плечи, чувствуя, как она вся дрожит - от страха, от волнения.

- Все будет хорошо, - сказал я ей, а на самом деле себе, - Мы начинаем новую жизнь. Настоящую…

Глава 7

Глава 7

АННА

Боль утраты- это не душевная мука. Она физиологична. У нее вес, плотность, температура.

После той вспышки в офисе авиакомпании что-то во мне защелкнулось. Как предохранитель. Я словно бы уже не чувствовала - я наблюдала. Видела со стороны, как оболочка по имени Анна встает по будильнику, механически движется к детской, наливает в тарелки кашу. Руки выполняли действия, но они были чужими, резиновыми. Я слышала, как из моей груди выходили слова: «Даня, надень шапку», «Лика, не капризничай». Но это был голос граммофонной записи, плоский и безжизненный.

А внутри царила пустота. Белый, густой, беззвучный туман. В нем не было мыслей, только слабый, навязчивый гул - как шум моря в раковине, но это было эхо его последнего «Пока, родная», когда он улетал в этот роковой рейс. Иногда туман рассеивался на секунду, и тогда являлось Оно. Острая, слепая, животная реальность: Его нет. Никогда. Никогда больше он не засмеется на кухне, не обнимет сзади, пока я мою посуду, не прошепчет что-то смешное и глупое на ухо. И в этот момент боль становилась осязаемой. Это был кулак из раскаленного металла, который входил мне под ребра, сжимал легкие, выворачивал желудок. Я замирала на месте, хватая ртом воздух, который не мог пройти через спазм в горле. Дети пугались, тянули меня за рукав: «Мама? Мама, что с тобой?» Я качала головой, не в силах вымолвить ни звука, пока кулак не отпускал, оставляя после себя тошнотворную слабость и еще более плотный, безнадежный туман.

Я перестала быть человеком. Я стала сосудом, наполненным пеплом. Урна с его прахом. А ведь не было ни пепла, ни праха, ни останков… Тело Ильи так и не нашли… Он все еще числился без вести пропавшим… Какая кощунственная формулировка… Дающая надежду там, где ее быть не может, а все равно хочется верить…

Смотреть в зеркало было страшно - там жила незнакомка с огромными темными впадинами вместо глаз, с кожей, натянутой на скулы как пергамент. Иногда я ловила себя на том, что часами сидела на краю кровати и смотрела на свою руку, лежащую на колене. Она казалась такой далекой, такой мертвой. Я пыталась вспомнить, каково это - чувствовать. Радость. Нежность. Даже раздражение. Ничего. Только всепоглощающая, усталая тяжесть в каждой клетке. Есть было противно. Спать - страшно, потому что сны были ярче и реальнее этой пустоты, а просыпаться от них в тишину было новой пыткой.

И в этот мертвый дом, в эту гробницу из воспоминаний, вошел Марк.

Он не врывался. Он просачивался, как вода сквозь трещины в скале. Медленно, неуклонно, заполняя собой пустоты. Сначала звуками. Его низкий голос в прихожей, разговаривающий с детьми не сюсюкая, а по-взрослому, твердо: «Ваша задача - съесть суп. Моя - починить кран. Команда?» Потом запахами. Он не спрашивал, просто начинал готовить на кухне. Не изысканные блюда, а простую, грубую еду, пахнущую детством: жареную картошку с луком, которую я уже лет сто не ела, там же канцерогены и Илья ее терпеть не мог, он обожал более изысканную еду. Или вот, наваристый борщ, гречневую кашу с молоком… Что-то родом из беззаботного детства или юношества, когда казалось, что вся жизнь впереди, когда я еще не встретила свою судьбу- Илью- и только шла к осознанию ответственности, к пониманию себя в роли жены, матери, Запах пищи, который раньше вызывал тошноту, теперь стал сигналом, тянущим из спальни, где я хоронила себя заживо.

Он не прикасался ко мне. Но он касался пространства вокруг. Переставлял мебель, чтобы в гостиной стало светлее. Принес огромный, уродливый кактус и поставил на подоконник. «Говорят, за ним уход не нужен. Просто существует». Казалось, он говорил и обо мне…

Но главное - он вытаскивал меня наружу. Буквально. Брал за локоть, твердо, но нежно, как тогда у офиса авиакомпании, и выводил из дома. Я шла, как марионетка, в том, что было на мне - в спортивных штанах и растянутой кофте Ильи, старом неглаженом платье... Мы не разговаривали. Мы просто ходили. Он вел меня по самым безлюдным переулкам, по пустынным набережным, где ветер бил в лицо и заставлял щуриться. Однажды он привел меня на строящуюся площадку неподалеку, мы забрались на груду плит и сели, свесив ноги. Внизу копошились люди, гудела техника - шла жизнь. А мы сидели над ней, как на краю другого мира.