Эх, если бы здесь был мой душевный лекарь, он бы разбогател на приёмах со мной. Потому что я пережил все стадии принятия неизбежного, будучи привязанным невидимым поводком к блохастому коврику. Этот опыт не пожелаешь и злейшему инквизитору!

Стадия первая: Отрицание.

С первого по седьмой день я провёл с лицом каменного изваяния. «Это галлюцинация», — твердил мой внутренний голос. Я пытался элегантно выйти из долины. Раз. Десять. Сорок. Каждый раз, когда я достигал невидимой черты, меня отбрасывало назад с таким «изяществом», будто я мелкая пружинка.

Оборотень в это время пытался прогрызть воздух. Зрелище было... специфическое. Мы делали вид, что просто гуляем кругами. Очень целеустремлённо и очень глупо.

Стадия вторая: Гнев.

Когда до нас дошло, что стена не исчезнет, мой внутренний голос снова забился в истерике. А снаружи мы с блохастым, чуть не перегрызли друг другу глотки.

— Отойди на другой конец долины, от тебя несёт псиной! — шипел я, размахивая платком.

— Сам проваливай, бледная немочь, ты мне солнце загораживаешь! — рычал этот любитель сырого мяса.

Мы метались по долине, как два паука в пустой бутылке, пытаясь найти угол, где не будет видно физиономии напарника. Кончилось тем, что мы оба одновременно споткнулись о невидимую привязь и растянулись в пыли. Или просто ноги от усталости не держали, но я этого не признаю!

Богиня явно хихикала где-то в своих чертогах, поглядывая на нас.

Стадия третья: Торг.

— Слушай, — сказал я, отряхивая пыль с камзола, который уже начал терять свой первозданный вид. — Давай так: ты сидишь в том овраге, я — на этом холме. Мы делаем вид, что друг друга не существует. Я не комментирую твой храп, ты не трогаешь мои вкусовые предпочтения.

Мы начали делить ресурсы. Оказалось, что у оборотня из запасов только нога кабана, а у меня — бутылка коллекционного «Шато де Кровь» 1431 года (прим. автора: дата рождения Влада Цепеша III). Как оказалось, белый столб света вытолкнул не всё за пределы долины.

Периодически, мы пытались договориться с внешним миром через барьер. Я махал кружевным платком своим гвардейцам, требуя прислать крем от солнца и свежий наряд.

Гвардейцы пожимали плечами и кидали в барьер сухари. Сухари бились о барьер и падали обратно.

День восьмой.

Стадия четвертая: Депрессия.

Мой внутренний голос просто лёг и накрылся простынкой, глядя на пустую стену.

Мы сидели у костра (который развёл этот варвар, потому что я выше этого).

Я смотрел на свои руки — с заусенцами и обломанными ногтями! — и понимал: всё. Конец. Мой замок зарастёт плющом, мои коллекции вин выпьют слуги, а я закончу свои дни, обсуждая погоду с существом, которое чешет за ухом ногой. В ту ночь я почти плакал. Оборотень, кажется, тоже — он выл на луну так тоскливо, что я даже не стал делать ему замечание. Самому было тошно.

День десятый.

Стадия пятая: Принятие.

Я обнаружил себя сидящим на бревне и объясняющим этому косматому громиле разницу между столовым и десертным ножом (в качестве ножа выступала щепка).

— Понимаешь, Блохастый... или как тебя там... если мы найдём жён, они не должны упасть в обморок от твоих манер.

Он в ответ проворчал что-то про «слишком много действий для еды», но щепку взял правильно.

После этого мы приняли неизбежное: мы — команда. Самая странная, нелепая и ненавидящая друг друга команда в истории. И раз уж мы оба здесь застряли, нам пора придумать, как отсюда выбраться, пока мы окончательно не одичали.

День двенадцатый.

Мы начали просить прощения, сначала — цивилизованно. Я сочинил оду, полную изысканных извинений и признаний величия Аглаи. Оборотень (я соизволил вспомнить имя блохастого — Вольдемар, но я называл его Вольд) в это время старательно выкладывал камнями слово «ПРАСТИ» размером с добрый огород. Мы ждали. Небо ответило нам равнодушной синевой и помётом пролетающей мимо птицы.

День двадцатый.

— Слышь, клыкастый, может, ей жертву надо? — пробасил Вольд, подозрительно косясь на пробегающего в отдалении зайца.

— Аглая — богиня семьи, болван! Ей нужны не жертвы, а... раскаяние.

— Да? А как же обряд вызова богини со жрецом?

— Ну, наверное, это другое… Да и с жертвой всегда успеем, может для начала попробуем раскаянье?

Мы попробовали раскаяться хором. Я каялся за свой снобизм (врав, конечно, как последний грешник), Вольд — за то, что обещал сделать из богини кухарку. Мы плакали. Точнее, я картинно прикрывал глаза платком, а Вольд честно выл так, что у меня зубы сводило. Мы обещали построить ей храм из чистого золота, уйти в монастырь и никогда, слышите, НИКОГДА больше не шутить про женщин.

Тишина. Даже эха не было.

День двадцать пятый.

Моему внутреннему голосу окончательно сорвало резьбу. Я бегал вдоль барьера и кричал:

— Аглая, вернись! Я на всё согласен! Я был не прав! Агла-а-а-я! Прости-и-и!