А в другом конце коридора, в библиотеке, которую он не запирал на ночь, Каэрн сидел в кресле у остывающего камина и держал в руках маленькую банку с тёмно-синей крышкой.

Не открывал.

Просто держал.

Запах всё равно чуть пробивался сквозь стекло — или ему казалось, что пробивался, — и он думал не об ирисе и не о той кампании шесть лет назад. Он думал о том, каким именно был голос, когда произносил эти слова:«вы не уехали, не растворились, не перестали быть» .

Ровным. Тихим. Без жалости — это было важно. Без жалости, но с чем-то другим, чему у него не было слова. Что-то, что было похоже на то, как смотрят на вещь, которую считают ценной, — не потому что она дорогая, а потому что она настоящая.

Он не помнил, когда на него так смотрели.

Точнее — он помнил. Но это было давно, и то воспоминание он давно убрал туда, откуда не доставал.

Банка в руках была тёплой — от его пальцев, не от своей природы.

Он сидел долго.

Потом встал и поставил её на полку рядом с книгами — туда, где мог бы нашарить в темноте, не ища. Туда, где было всё, что он хотел помнить.

Пошёл спать.

И впервые за шесть месяцев уснул раньше, чем наступила полночь.

Глава 7. Расстояние в полшага

Сейрин уехал на следующее утро.

Попрощался вежливо — с Каэрном коротко, с Алиной чуть дольше, и в этом «чуть дольше» было что-то, от чего она почувствовала себя, как чувствуешь себя, когда кто-то незаметно сфотографировал тебя без спроса. Он смотрел на неё с той светлой задумчивостью, которую она уже научилась не принимать за искренность, и сказал на прощание только:

— До столицы, Алина. Увидимся там.

Это прозвучало и как утверждение, и как вопрос, и как что-то третье, чему она не нашла названия, но запомнила интонацию.

Когда копыта застучали по камню двора и ворота закрылись, в замке стало заметно тише — не потому что стало меньше звуков, а потому что пропало то напряжение, которое Алина всё это время носила в плечах, не замечая.

Она стояла во втором дворе и смотрела на закрытые ворота, и думала о том, что у неё теперь меньше двух недель на подготовку к поездке, о которой она ещё вчера утром не подозревала.

— Ушли? — спросил Каэрн из-за её плеча.

Она не услышала, как он подошёл. Это случалось — он умел двигаться почти бесшумно, с той военной аккуратностью, которая не думает о шуме, она просто отсутствует.

— Ушли, — сказала она.

Он встал рядом с ней — не сзади, а именно рядом, плечо к плечу, почти. Между ними было, может быть, сантиметров двадцать, и Алина почувствовала это расстояние с той странной чёткостью, с которой иногда чувствуешь присутствие человека — не взглядом, не касанием, а просто — тепло, и воздух немного другой.

Они стояли молча.

— Начнём сегодня? — спросила она.

— С чего именно?

— Со столицы. Вы должны научить меня ориентироваться там, пока мы ещё здесь. Рассказать, как выглядит дворцовый квартал, как устроен зал совета — детали, которые нельзя прочитать по карте.

Он повернул голову чуть в её сторону. Тень улыбки промелькнула, но не проявилась.

— Ты думала об этом с вечера.

— Всю ночь, — призналась она. — У меня было время.

— Банка с ирисом не помогла?

— Помогла. Но голова всё равно думала. Это у неё такое хобби.

Что-то в нём сдвинулось — тот самый полусантиметр у линии губ, который она уже умела замечать.

— Хорошо, — сказал он. — После завтрака — в библиотеку.

Они провели в библиотеке почти весь день.

Каэрн рассказывал о столице так, как рассказывают о месте, которое знают не умом, а телом — каждый угол, каждый сквозняк, каждую ступеньку. Алина слушала, задавала вопросы, иногда рисовала схемы прямо на полях бумаги — он не видел этих схем, но не возражал, потому что вопросы становились точнее после каждой страницы.

Около трёх пополудни она встала, чтобы взять с полки книгу — ту, где был раздел о придворном этикете, который Орн нашёл накануне. Полка была высокой, книга стояла почти у самого верха, и Алина потянулась, встала на цыпочки, пальцы уже касались корешка, когда поняла, что не дотягивается на ладонь.

— Ох, — сказала она вслух.

— Что?

— Книга не достаю. Слишком высоко.

Она услышала, как Каэрн встал — негромко, без суеты — и шаги пересекли библиотеку точно к ней. Он остановился сзади, чуть сбоку, и Алина почувствовала его раньше, чем он сказал что-нибудь, — тепло от него, близкое, от плеча до плеча, и запах: дерево, кожа, и что-то чуть смолистое, что она уже начала ассоциировать только с ним.

— Какая? — спросил он.

— В тканевом переплёте. Третья от края.