Он стоял у стены напротив её двери. Рука на стене. Голова опущена. В темноте коридора она видела только силуэт, но этого было достаточно.

— Каэрн.

— Я хотел разбудить тебя, — сказал он. Через сжатые зубы — не жалуясь, просто — сквозь боль. — Флакон — в кармане пальто. Я не нашёл пальто.

— Оно в прихожей. — Она уже шла. — Идёмте в вашу комнату. Сидите.

Она нашла пальто, нашла флакон, набрала воды из кувшина на подоконнике — здесь стояли всюду, Герт был педантичен — и вернулась в его комнату.

Он сидел на краю кровати. Прямо, как всегда, даже сейчас. Она отметила это мельком — что привычка держать спину у него сильнее боли.

— Держите, — сказала она и вложила ему в руку стакан с тремя каплями.

Он выпил.

— Ложитесь, — сказала она.

— Я в порядке.

— Каэрн.

— Я в порядке, — повторил он. — Просто...

— Ложитесь. — Она сказала это твёрдо, но без раздражения. — Это не просьба, это медицинская инструкция.

Молчание.

Потом он лёг — на спину, руки вдоль тела, — и она взяла стул, придвинула к кровати и села.

— Что ты делаешь, — сказал он.

— Жду, пока подействует. — Она скрестила руки. — Минут двадцать, не больше.

Он не спорил.

В комнате было темно — только лунный свет в окне, серебряный, слабый. Она видела его плохо — контур на кровати, прямой даже лёжа. Она слышала его дыхание — немного неровное, с той напряжённостью, которая бывает, когда терпишь боль и не показываешь.

— Расскажи мне что-нибудь, — сказал он.

— О чём?

— Всё равно. Говори. Это помогает — голос.

Алина думала секунду.

— Когда мне было двадцать три, — сказала она, — я дежурила в первый раз одна. Без старшего врача. Ночная смена, педиатрия. В три часа привезли мальчика — пять лет, температура сорок два, судороги. Я была совершенно одна в отделении, если не считать медсестры Тамары, которая работала там пятнадцать лет и знала всё лучше меня. — Она говорила негромко, ровно. — Тамара сказала мне потом: «Вы не дрожали». Я не понимала, почему. Потому что внутри я тряслась так, что удивлялась, как стетоскоп не падает.

— Но не показала, — сказал он.

— Нет. Потому что мальчик смотрел на меня. — Пауза. — Если он видел страх — он бы испугался ещё сильнее. Иногда не дрожать — это не смелость. Это просто — понимание, что кому-то нужно твоё лицо ровным прямо сейчас.

Молчание.

— Мальчик выжил? — спросил он.

— Выжил. Пришёл через год на осмотр с мамой и с тортиком. — Она улыбнулась в темноте. — Я его уже не узнала. Он вырос.

Его дыхание становилось ровнее — она слышала это. Препарат работал.

— Алина, — сказал он тихо.

— Да.

— Ты понимаешь, что происходит между нами?

Она сидела на стуле в его тёмной комнате и смотрела на его силуэт на кровати, и думала, что этот вопрос она ждала и боялась одновременно.

— Понимаю, — сказала она.

— И?

— И мне страшно, — сказала она честно. — Потому что я уйду. Потому что у меня есть мир, который мой, и мама, которая ждёт, и жизнь, которую я не заканчивала. И потому что вы — это вы, и это сложнее, чем если бы было просто.

Молчание.

— Мне тоже страшно, — сказал он. И в этих трёх словах было столько, что у неё перехватило дыхание — не от неожиданности, а от того, чего ей стоило их произнести. От того, что он произнёс.

— Я знаю, — сказала она.

Они помолчали. Дыхание его выровнялось совсем.

— Боль прошла? — спросила она.

— Почти.

— Хорошо. — Она встала. — Спите.

— Ты уходишь.

— Каэрн.

— Я слышу, — сказал он. — Иди.

Она пошла к двери.

У самого порога он сказал:

— Алина. — Голос его был сонным уже, тихим, на той границе, которая бывает перед самым сном. — Тот мальчик с тортиком. Расскажи мне про него завтра. Как его звали.

Она остановилась. Постояла.

— Его звали Миша, — сказала она. — Он любил динозавров.

В своей комнате она легла и долго лежала, глядя в потолок, — и думала о том, что «мне тоже страшно» в его исполнении весило больше, чем «я тебя люблю» в исполнении большинства людей.

И что она совершенно не знает, что с этим делать.

Кроме одного.

Что завтра она придёт к нему и расскажет про Мишу и его любовь к динозаврам. Потому что он попросил.

А послезавтра — они поедут на второй сеанс. А потом — маг для портала. Домой. По плану. Она повторяла это себе, пока не уснула.

И всё равно последним, что она подумала перед сном, было не «домой».

Было — его голос. Тихий. Сонный.«Расскажи мне про него завтра» .

Как будто завтра — это само собой разумеется. Как будто завтра — обязательно будет.

Глава 10. Близко