— Опишите мне, как вы его помните.

Пауза.

— Справа будет Старая стена, — сказал он. — Она серая, с чёрными башнями через каждые двести шагов. Потом — рыночный квартал, там всегда шумно. Потом улица мастеров, от неё пахнет металлом и кожей. Потом площадь Семи Ветров — там фонтан в центре, он работает даже зимой, потому что под ним горячий источник.

— А дворцовый квартал?

— Дворцовый квартал пахнет розмарином, — сказал он. — Его сажают везде, вдоль всех дорог. Говорят, это старая традиция — чтобы запах помогал принимать верные решения.

— Помогает?

— Не знаю, — сказал он. — Я всегда думал, что нет.

Карета въехала в ворота.

Алина отвела штору, посмотрела на Старую стену — серую, с чёрными башнями, точно как он сказал, — и почувствовала что-то странное и острое: что мир, который он помнит, и мир, который она видит, сейчас совпадают. Что она видит его память. Что стена именно такая, какой он её носил в темноте.

Она не сказала этого вслух. Просто запомнила.

Резиденция Аш'Дар в столице оказалась домом — не замком, просто домом, трёхэтажным, в дворцовом квартале, с розмарином вдоль дорожки к входу. Запах действительно был сильным — острым, чуть хвойным — и Алина втянула его, выходя из кареты, и подумала: ладно, может, и помогает.

Дом открыл пожилой слуга, которого звали Герт, — высокий, с таким лицом, которое умело быть нейтральным в любых обстоятельствах. Он посмотрел на Алину с той же нейтральностью, с которой смотрел бы на мебель, которую неожиданно привезли, и сказал:

— Гостевые комнаты на втором этаже. Ужин через час.

— Хорошо, — сказала она.

Каэрн сказал Герту что-то вполголоса, и Герт ушёл, и они остались в прихожей вдвоём, и Алина огляделась — высокие потолки, тёмное дерево, портреты на стенах, свечи в канделябрах — и подумала, что здесь другой воздух. Более живой. Более густой людьми — не теми, что здесь сейчас, а теми, что были раньше, которых уже нет.

— Завтра утром — аудиенция у Тавора, — сказал Каэрн. — Он будет оценивать. Смотреть, как я держусь. После — встреча с лордом Дейрном. Отдельно.

— Я помню, — сказала она. — Лорд Дейрн — кашляет при волнении, любит, когда его уважают первым.

— Да. — Он помолчал. — На аудиенции у Тавора — ты рядом. Как обычно.

— Справа.

— Справа.

Пауза.

— Алина.

— Что?

— Если что-то пойдёт не так — скажи мне сразу. Не пытайся исправить сама.

Она посмотрела на него.

— А если нет времени сказать?

Тихая пауза.

— Тогда — действуй. Но скажи потом.

— Договорились.

Ночь она провела плохо.

Комната была удобной — лучше, чем в замке, честно говоря, мягче и теплее — но в ней не было запаха ночного ириса, и она забыла взять банку, и это было, конечно, совершенно несущественно, но почему-то именно это мешало уснуть больше всего.

Или не это.

Может быть — то, что здесь, в столице, с её дворцовым кварталом и тридцатью восемью лордами, она вдруг очень остро почувствовала то, что умудрялась не чувствовать в замке на краю пустошей: что она чужая. Что у неё нет здесь ни прошлого, ни имени, которое что-то значит. Что завтра она войдёт в зал, где соберутся люди, для которых она — никто, и она должна держаться так, как будто это не так, и ни один мускул на лице не должен дрогнуть.

Она думала об этом до трёх ночи.

Потом встала, умылась, выпила воды, сказала себе вслух: «Ты внезапно принимала роды у молоденькой девушки в три утра в переполненном приёмном покое. Ты справишься с придворным этикетом », — и легла обратно.

Уснула в четыре. Аудиенция была назначена на десять утра.

Алина оделась в то, что Марра собрала ей перед отъездом, — тёмно-зелёное платье с широким поясом, простое, но правильно сшитое, из ткани, которая держала форму и не мялась. Волосы убрала назад — плотно, аккуратно, так, чтобы ничего не выбивалось, потому что сегодня было не время для рыжих прядей в разные стороны.

Каэрн ждал её внизу.

Она сошла по лестнице и увидела его — в военном, тёмном, с той выправкой, которая стояла в нём как стержень и которую ничто не брало, — и остановилась на последней ступеньке.

Он был красив.

Она думала об этом раньше, мельком, краем сознания, но сейчас — в полном утреннем свете, в парадном, перед тем, как выйти в город, — это было просто фактом, который нельзя было не заметить. Высокий, тёмный, с шрамом, который делал его лицо не изуродованным, а отмеченным — как бывают отмечены люди, пережившие что-то настоящее. Белые глаза в этом свете казались чуть светло-серыми.

— Ты готова, — сказал он. Не вопрос — он услышал её шаги на лестнице и знал.

— Почти, — сказала она. — Скажите мне, что вы слышите.

— Что?

— Снаружи. Что слышите прямо сейчас?

Он помолчал секунду.