Алина провела эти два часа в библиотеке — не читала, просто сидела с книгой на коленях и смотрела в окно, которое выходило на второй двор с кривыми деревьями. Деревья стояли в безветрии, тёмные и странно живые для ноябрьского дня, и она думала о том, что здесь, видимо, ноябрь выглядит иначе. Или вообще нет ноября. Или есть, но зима приходит позже и мягче — потому что земля другая, потому что магия, потому что законы, которые она ещё не знает.

Она поймала себя на этой мысли и некоторое время держала её, рассматривая со всех сторон.

Другой мир. Другие законы. Деревья, которые зеленеют в холод. Дракон, который кладёт голову на колени. Звёзды не на тех местах.

Если бы кто-то спросил её пять дней назад — она бы сказала, что такого не бывает. Что в это нельзя поверить. А сейчас она сидела в библиотеке чужого замка и думала: а ведь красиво. Как странно, что красиво.

Она не позволяла этой мысли расти слишком быстро. Держала её аккуратно, как держат что-то хрупкое, — потому что если позволить себе восхититься по-настоящему, то уходить будет ещё труднее.

Дверь малого зала открылась без предупреждения.

Алина не вздрогнула, но подняла голову.

Сейрин вышел первым — она видела его через открытую дверь библиотеки, которую оставила приоткрытой — с тем видом человека, которому сказали не то, что он хотел услышать, но который умеет скрывать это достаточно хорошо, чтобы большинство не заметило. Большинство — не все.

Потом вышел Каэрн.

Алина увидела его лицо и внутренне сжалась.

Не потому что он выглядел сломленным или расстроенным — нет, всё было наоборот. Он выглядел совершенно непроницаемым, и именно это было плохо. Она уже знала, что непроницаемость у него — это броня, которую он надевает, когда что-то задело по-настоящему глубоко. Когда ему было просто неприятно — он был холодным. Когда больно — становился таким вот: ровным, спокойным, закрытым со всех сторон, как замок со всеми опущенными засовами.

Они попрощались в коридоре коротко, Сейрин ушёл распорядиться насчёт лошадей для своих людей, и Каэрн остался стоять один — посреди коридора, лицом к стене, на которой, видимо, ничего не было, но он стоял к ней лицом и молчал, и это молчание было плотным и отдельным, как второй человек рядом.

Алина закрыла книгу, встала и вышла в коридор.

— Каэрн.

Он не обернулся.

— Что-то случилось, — сказала она. Не вопрос — она уже знала ответ.

— Это не твоё дело, — сказал он, и голос его был ровным до такой степени, что у неё слегка кольнуло в груди от этой ровности.

— Я знаю, — согласилась она. — Но я здесь, и я вижу, что вы стоите в коридоре лицом к стене. Это необычно даже для вас.

Долгая пауза.

— Мне нужно явиться на совет, — сказал он наконец. — Через три недели. Не явлюсь — лишусь земель по имперскому праву. Это было уже не рекомендацией. Это был ультиматум.

— Понятно, — сказала Алина и почувствовала, как внутри всё сложилось в один ясный, нехороший вывод. — И вы не можете явиться, потому что при дворе узнают о слепоте.

— При дворе уже подозревают, — сказал он коротко. — Сейрин говорит, что слухи есть. Что некоторые лорды уже начали... двигаться. Зондировать почву.

Она смотрела на него — на эту прямую спину, на шрам, видный с этого угла, на руки, сцепленные за спиной с той каменной неподвижностью, которая бывает у людей, когда они стоят по стойке смирно сами перед собой.

— И что Сейрин предлагает? — спросила она осторожно.

— Явиться. Держаться так, как будто всё в порядке.

— Одному?

— Сейрин предложил свою помощь.

В его голосе не было ничего — ни благодарности, ни иронии. Просто факт. Но Алина слышала под этим фактом то, что он не сказал: что он не хочет принимать помощь Сейрина. Что между ними что-то произошло или происходит, что делает эту помощь сложной, — и что у него нет другого выбора, потому что в одиночку в столицу не поехать.

Она подумала секунды три.

— Каэрн, — сказала она. — Я хочу кое-что сказать вам. Вы можете не отвечать, если не хотите. Но я скажу.

Он не ответил, что означало — говори.

— Вы не должны принимать помощь от людей, которым не доверяете, — сказала она. — Даже если это единственный вариант, который сейчас виден. Потому что иногда нужно немного подождать, и появляется другой вариант.

Долгое молчание.

— У меня три недели, — сказал он.

— Я знаю, — сказала Алина. — Это достаточно.

Она развернулась и пошла на кухню — потому что ей нужно было сделать что-то руками, пока голова думала, а думать с пустыми руками она всегда умела хуже.

На кухне она долго стояла у полки с травами и смотрела на банки.

Марра появилась беззвучно — как умеют появляться люди, которые прожили в большом доме достаточно, чтобы научиться не шуметь лишний раз, — налила себе кружку и встала рядом, не говоря ничего.