Он поднял руку — мимо неё, над ней почти, и она не отшатнулась, потому что отшатываться было некуда, и потому что не хотела. Его рука прошла в полуметре от её лица, нашла полку уверенным движением, пальцы скользнули по корешкам — раз, второй — и он снял нужную книгу с первой попытки.

— Вот.

Он протянул её, и их пальцы встретились на обложке.

Просто пальцы. Секунды на три, пока она перехватывала книгу. Ничего особенного, ничего намеренного — просто он передавал, она принимала, и на долю секунды его рука накрыла её руку, и Алина почувствовала тепло его ладони, сухое и ровное, и почему-то именно это — это обыкновенное тепло чужой руки — прошло по ней от пальцев до плеч тихой волной, которую она не ожидала.

Она взяла книгу.

— Спасибо, — сказала она. Голос был ровным. Она была собой довольна.

Каэрн не отошёл сразу. Остался стоять на секунду — она чувствовала это по-прежнему: тепло, воздух, присутствие, — и потом медленно вернулся к столу.

Алина открыла книгу и уставилась в страницу, совершенно не видя букв.

Хорошо , сказала она себе мысленно.Отличный момент. Очень удобный. Ты в чужом мире, тебе нужно попасть домой, и последнее, что тебе сейчас нужно — это обращать внимание на то, как пахнет человек, которому ты помогаешь из соображений взаимной выгоды.

Страница была про поклоны при приветствии высших лордов.

Она заставила себя читать.

К вечеру она уже знала достаточно, чтобы не опозориться в первый час. Этикет здесь был сложным, но не непостижимым — в нём была своя логика, как в любой системе, которую придумали люди, чтобы отличать своих от чужих. Она запомнила главное: не смотреть выше уровня глаз, пока не представлена; первое слово в разговоре с высшими лордами — всегда к их титулу; правая рука всегда открыта при встрече, левая — за спиной, если нет оружия.

— Ты запоминаешь быстро, — сказал Каэрн.

Он произнёс это без особой интонации, но Алина уже научилась слышать то, что под словами: это была не дежурная вежливость. Это было наблюдение человека, который давно не наблюдал за тем, как кто-то учится.

— Мне пришлось, — сказала она. — В ординатуре была преподаватель, которая принципиально не повторяла дважды. Говорила: в операционной у вас не будет времени на «а можно ещё раз».

— Жёсткий метод.

— Эффективный. — Она закрыла книгу. — Хотя я её ненавидела первые полгода. Потом поняла, что она просто любила нас по-своему.

Каэрн молчал, но это было то молчание, которое означает «продолжай», а не «замолчи».

— Она говорила, что хороший врач — это не тот, кто знает ответы, — сказала Алина. — Это тот, кто задаёт правильные вопросы быстрее, чем пациент успевает испугаться. — Она улыбнулась в стол. — Я думала об этом, когда подходила к Кайру в первую ночь.

— Ты не испугалась, — сказал он. Снова — не вопрос.

— Испугалась, — призналась она. — Просто страх пришёл потом, когда я уже стояла рядом. Такое бывает: сначала делаешь, потом понимаешь, как это было страшно. Если делать наоборот — не сделаешь ничего.

Он сидел напротив неё через стол и смотрел — белыми, незрячими, совершенно точными глазами — туда, где она была, и она снова поймала это ощущение: что он видит. Не глазами. Но — видит.

— У тебя была такая женщина, — сказал он медленно. — Которая учила. А у тебя есть мать?

Вопрос был неожиданным. Не по содержанию — содержание было простым, — а по тому, что он задал его. За все шесть дней он спрашивал о ней редко, и когда спрашивал — это было что-то конкретное, рабочее. Это было другим.

— Есть, — сказала Алина. — Она готовила свадьбу, которой не будет. — Она помолчала. — Она не знает, где я.

— Тебе важно, что она не знает?

Алина подумала честно.

— Важно, — сказала она. — Но ей, наверное, сейчас говорят, что я пропала. Это страшно для неё. — Она провела пальцем по краю стола. — Иногда я думаю, что, может, лучше было бы, если бы она думала, что я просто уехала. Что мне хорошо. Что я выбрала что-то своё.

— А тебе хорошо? — спросил Каэрн тихо.

Вопрос завис в воздухе библиотеки.

Алина смотрела на свечу — она догорала, воск стёк на подсвечник и застыл тонкими волнами, — и думала, что это странный вопрос, чтобы задать его в ноябре, в замке на краю Мёртвых пустошей, через шесть дней после того, как упала с моста.

— Мне... не плохо, — сказала она наконец. — Что само по себе удивительно, если честно. — Пауза. — Здесь интересно. Это звучит, наверное, легкомысленно для ситуации, в которой я нахожусь.

— Не звучит, — сказал он.

— Деревья во втором дворе, — сказала она. — Они зелёные, хотя ноябрь. Небо другое. Полынь пахнет иначе, чем должна. Это — не плохо.

Что-то в его лице изменилось — тонко, едва — и она поняла, что он, кажется, не ожидал этого ответа. Что он ожидал жалобы, или страха, или тоски по дому, — а получил что-то другое.

— Ты смотришь на это позитивно, — сказал он тихо.

— Стараюсь.