— Я не смотрел на этот замок шесть месяцев, — сказал он, и в его голосе было что-то, что она уловила как очень осторожную, очень аккуратную боль — такую, которую человек позволяет себе только тогда, когда уверен, что рядом не будет жалости. — Я знаю его на ощупь. Но не смотрел.

— Это можно вернуть, — сказала она.

— Зрение — нет, — сказал он.

— Я не о зрении. — Алина положила руку на стол — просто так, ладонью вниз, ни к чему не тянясь. — Я о том, чтобы снова начать замечать, где живёшь.

Долгое молчание.

Потом его рука медленно легла рядом с её рукой на столешницу — не на неё, рядом, в нескольких сантиметрах. Он нашёл расстояние так же точно, как находил всё остальное, — и оставил руку там, спокойно, как будто это было совершенно естественно.

Алина смотрела на их руки — её и его, рядом, почти касающиеся — и думала, что в этой «почти» было больше, чем в любом прикосновении, которое она испытала за последние несколько лет.

Она не отодвинула руку.

Он тоже.

Они так и сидели какое-то время — с руками рядом на столе, со свечой между ними, с темнотой за окном — и не говорили ничего, потому что говорить было не нужно.

Утром седьмого дня она проснулась раньше обычного.

За окном было ещё темно — та особая темнота перед рассветом, которая немного синяя, — и в комнате пахло ночным ирисом, который она всю неделю держала открытым на подоконнике. Она лежала и смотрела в потолок, и думала ровно о том, о чём не собиралась думать.

О том, что через девять дней они уедут в столицу. О том, что в столице она найдёт мага. О том, что после — домой. По плану.

О том, что план этот, который казался таким ясным неделю назад, теперь ощущался как что-то, что лежит в другой комнате за закрытой дверью — знаешь, что там, но идти туда не торопишься.

Она встала, умылась холодной водой — вода здесь была такой, что сразу приводила мысли в порядок, — оделась и спустилась вниз.

Каэрн был на кухне.

Это было обычно — он приходил рано. Но сегодня он не стоял у камина. Он сидел за столом с кружкой в руках и, когда она вошла, повернул голову точно к ней.

— Рано, — сказал он.

— Не спалось, — сказала Алина. — Думала.

— О столице?

— В том числе.

Она налила себе кружку, взяла хлеб — Марра оставляла его с вечера под чистым полотенцем — и села напротив него. Не через весь стол, как садились обычно. Поближе — один угол между ними.

— Каэрн, — сказала она.

— Что.

— Скажите мне одну вещь честно. — Она держала кружку двумя руками. — Вы доверяете мне?

Он поднял на неё взгляд — белые, незрячие, точные — и долго молчал, прежде чем ответить.

— Я не знаю, — сказал он наконец, и в этом «не знаю» не было уклонения. Это было честно, по-настоящему честно, потому что мог бы сказать «да» и это ни к чему бы не обязывало, а сказал то, что думал. — Я давно никому не доверял.

— Почему?

— Потому что последний человек, которому я доверял полностью, — Он остановился. — Это оказалось неверным решением.

— Сейрин?

Долгая пауза.

— Возможно.

Алина поставила кружку.

— Слушайте, — сказала она. — Я понимаю, что у вас есть основания быть осторожным. Я понимаю, что я — незнакомый человек из другого мира, и у меня нет здесь ни имени, ни репутации, ни истории. — Она смотрела на него прямо, хотя он этого не видел. — Но я также понимаю, что доверие не начинается с уверенности. Оно начинается с решения. Вы сами должны решить.

— Я знаю, как начинается доверие, — сказал он сухо.

— Тогда вы знаете, что я жду не гарантий. Просто — решения.

Он молчал.

Она взяла хлеб, отломила кусок, съела. За окном небо начинало светлеть — медленно, неохотно, как каждое утро здесь. Она уже привыкла к этому небу. К тому, как оно светлеет — не розово, как дома, а серебряно.

Она поймала эту мысль —как дома — и не дала ей развиться.

— Я решил взять тебя на совет, — сказал Каэрн наконец. — Это уже решение.

— Это разумное решение, — сказала Алина. — Я спрашиваю про другое.

Молчание.

— Да, — сказал он тихо. — Я тебе доверяю. Пока. Частично.

— Этого достаточно, — сказала Алина и почувствовала, как что-то тёплое и несложное прокатилось по груди. — Спасибо.

— За что?

— За честность. Большинство людей в этой ситуации сказали бы «да» и ни во что не вкладывали бы.

Он посмотрел на неё — или сделал то, что у него было вместо этого, — и медленно произнёс:

— Ты странная, Алина Светова.

— Я знаю, — улыбнулась она. — Мне говорили. Вы.

В тот же день, после обеда, она делала ему перевязку.

Это не было в плане — она не планировала его лечить, условие было именно таким. Но он сам пришёл к ней — в её комнату, что было впервые за все эти дни — и сказал коротко, без предисловий: