Советник Сейрин Вэй. Значит, он всё-таки здесь.

— Ты не представил нам свою гостью, — сказал Сейрин, и взгляд его переместился на Алину — не грубо, не навязчиво, а с той мягкой изучающей вежливостью, которая умеет быть неприятной именно потому, что придраться к ней не к чему.

— Алина Светова, — сказал Каэрн. — Целительница. Задержалась в замке — ухаживала за Кайром.

— Ах, дракон, — сказал Сейрин. — Как он?

— Лучше, — сказала Алина.

Она ответила сама — не потому что не подумала, а потому что почувствовала: Каэрну не нужно было объяснять состояние Кайра этому человеку, и если она берёт этот ответ на себя — это правильно.

Сейрин повернулся к ней полностью, и Алина впервые оказалась под его взглядом в упор. Красивые глаза — серые, светлые, с той прозрачностью, за которой очень удобно прятать всё, что угодно.

— Целительница, — повторил он с лёгкой задумчивостью, как будто пробовал слово на вкус. — Откуда, если не секрет?

— Из дальних земель, — сказала Алина. — Была проездом, задержалась из-за непогоды. Оказалась полезной — осталась на несколько дней.

— Из каких именно дальних земель?

Улыбка не менялась. Но вопрос был вторым подряд уточняющим, и Алина, которая в своей работе научилась замечать, когда человека расспрашивают с целью помочь, а когда — с целью поймать, — отметила это.

— Очень дальних, — сказала она спокойно. — Вы наверняка не слышали.

В воздухе повисла крохотная пауза, в которую уместилось что-то вроде оценки — с его стороны и с её стороны одновременно.

Потом Сейрин улыбнулся шире и перевёл взгляд обратно на Каэрна.

— Нам нужно поговорить, — сказал он. — Лично. Есть дела, которые касаются тебя напрямую, и я предпочёл бы рассказать тебе сам, прежде чем ты услышишь это от других.

— Завтра, — сказал Каэрн. — Сегодня вечером моих гостей разместят и накормят. Завтра с утра — разговор.

Сейрин принял это с тем же любезным спокойствием, с каким, наверное, принимал всё, что ему не нравилось.

— Конечно, — сказал он. — До завтра.

Ужин был тяжёлым.

Не в смысле еды — Марра справилась блестяще, как справляется со всем, за что берётся, и стол был накрыт так, будто в замке всегда именно столько людей и именно такой порядок. Тяжёлым был воздух — та особая напряжённость, которая возникает, когда за столом сидят люди, каждый из которых что-то знает, чего не говорит.

Посланник Тавор был вежлив и молчалив. Трое его сопровождающих — военные, судя по осанке — ели и не встревали. Сейрин разговаривал — легко, со вкусом, переходя с темы на тему, умело включая в разговор всех за столом. Он был из тех людей, после общения с которыми невозможно сразу сказать, что именно было не так, — но ощущение остаётся.

Алина сидела рядом с Каэрном — справа, как договорились, — и вполголоса давала ему то, что нужно: кто куда смотрит, кто поднял бокал, кто наклонился к соседу. Маленькие подсказки, которые позволяли ему держать себя так, как будто он видит всё сам. Он реагировал безупречно — поворачивался в нужную сторону, поднимал бокал в ответ на тост, чуть изменял позу, когда разговор переходил к нему.

Никто не заметил.

Или — почти никто.

— Алина, — сказал Сейрин в какой-то момент, обращаясь к ней через стол с той лёгкостью, как обращаются к старым знакомым, — вы давно знакомы с Каэрном?

— Достаточно, — сказала она.

— Это значит — недолго?

— Это значит — достаточно.

Сейрин засмеялся — хорошо, правдоподобно.

— Точный ответ, — сказал он. — Каэрн, ты где нашёл такую?

— Она сама нашлась, — сказал Каэрн.

Это была правда. И прозвучало именно так — как правда, без украшений. Алина смотрела в тарелку и не позволяла себе улыбаться.

После ужина Сейрин задержался у очага с бокалом — один, намеренно — и Алина увидела, что он смотрит на Каэрна, который разговаривал с Тавором. Смотрел долго, с выражением, которое было сложным — в нём было что-то похожее на привязанность, и что-то похожее на боль, и что-то третье, чему она не нашла сразу названия. Но именно это третье было главным, и именно оно беспокоило её больше всего.

Потом Сейрин почувствовал её взгляд и посмотрел на неё.

Улыбнулся.

Алина улыбнулась в ответ — вежливо, ровно.

И подумала, что завтрашний разговор она хотела бы услышать.

Ночью она не спала долго.

За стеной снова были шаги — она слышала их через два часа после того, как все разошлись по комнатам, и эти шаги были другими. Быстрее. Неровнее. Не то ритмичное хождение человека, который приводит мысли в порядок, — а что-то похожее на беспокойство.

Она лежала и слушала, и в какой-то момент поняла, что не может просто лежать.