И казалось, что это Элен смотрит на него.

Её голос, тихий и дрожащий, произнёс слово «папа» с такой нежностью, что он почувствовал, как сердце сжалось. Взгляд послушницы был полон боли и смирения, словно она несла на плечах тяжесть, которую не могла объяснить.

- Я помню вас, — прошептала она, — но я теперь другая. Вы сможете принять меня?

Он зачастил по-французски взволнованно, будто стоял «на ковре» перед молодым императором Александром. Спрашивал о самочувствии, понимая, что кризис миновал.

Она прикрыла глаза, отказываясь слушать. Он вдруг это понял сразу. Между ними пролегала невидимая нить взаимопонимания. Натянулась, и он чувствовал свою дочь «от и до».

Такого никогда не было прежде. Она молчала, но её трепетно прикрытые веки и ресницы говорили больше слов. Он ловил каждое движение, каждую тень на её лице, словно пытаясь расшифровать невидимое нечто, оно связывало их.

В воздухе витало напряжение, не тяжёлое, лёгкое, как тонкая паутина, сотканная из невысказанных мыслей и чувств. Он не знал, как это объяснить, но понимал, что это не случайность.

- Говорите на родном языке. Мы в Российской Империи. Пожалуйста, генерал. Всегда. Я не хочу слышать речь врага в своём окружении.

Прервав свои разговоры, эти слова, слышали многие вокруг. Адъютант - офицер лейб-гвардии Преображенского полка Игорь Андреевич Лопухин, не сдержав удивления, хмыкнул осторожно. В курсе он был всей истории своего генерала. Недолюбливал он юную, избалованную княжну.

Ожидал чего угодно от взбалмошной девчонки, но не такого вот заявления.

- Слышали? Княжна Бутенева более слова не скажет на языке завоевателей?

- Какой конфуз. Благородство отца, ещё не признак, что его дочь имеет право посещать светское общество.

Так будут говорить в Московских салонах.

А после и в Питерских.

Да что проку знать об этом?

Пользы нет никакой.

Жители двухэтажного каменного, в серых тонах, дома возле Воскресенских и Никольских ворот кажется ожидали нас с того самого момента как мы выбрались из Можайска.

Уставшая я стояла в тёмной, наверное, очень богатой по местным меркам гостиной. Слушала, и не понимая французскую речь, и недоумевала: - вот зачем они так говорят?

Те эмигранты, что бежали от своей революции из Парижа в 1793 году, они обосновались в чужой стране, и уже тогда начали захват.

Культуры и словесности.

Захватывали - делясь своими навыками и знаниями.

Не было в том вреда, двор боготворил Францию:

«- даже Пушкин свои первые стихи будет писать на этом языке, сколько русских людей погибнет в сражениях с французами, а им всё нипочём, одно слово — дворянство».

И сейчас вот неприятно.

И страшно.

Оттого, что совсем ничего не понятно.

Встреча прошла так себе. На меня смотрели с горьким недоумением все. Я как умела, склонила голову перед пожилой женщиной, так похожей на родителя: – papa’ мадемуазели Эжени.

Тихо произнесённое слово «бабушка» как я поняла, попало в самую точку. Не глядя в глаза молодой женщине, ожидающей дитя, почтительно сделала реверанс.

«- мачеха, это я поняла ещё в дороге».

«- чувство вины у papa’ просто зашкаливало».

А после застыла посреди зала, смотря в никуда. Я так могла стоять вечность. И на льду в коньках в том числе. Расслабляя осторожно и напрягая по очереди мышцы, улыбаясь в костюме для выступлений и нет. Игра тела совсем невидимая для зрителей. А мысли далеко, далеко при этом.

Не соляной столб, конечно.

Назовём фигуру в длинных тёмных одеждах послушницы - статуэткой.

Только вот слабость моя болезненная нуждалась в особой поддержке. Вот и женщина незнакомая – лекарша замерла рядом встревоженно.

Слабость не является символом поражения, я смогла принять её в данный момент как часть себя. В уязвимости, скажу вам, скрывается огромная сила. Вот только бы присесть на тот мягкий диван и голову откинуть.

Однако, бабушка Софи надеялась на другую встречу, я чувствовала это и продолжала стоять.

Крепко сцепленные руки женщины на животе полной фигуры и переплетённые пальцы старались унять дрожь. Лицо…

Не нужно было слов.

Эта женщина вырастила мадемуазель Эжению. Она до беспамятства любила свою внучку и потеряла бы её навсегда; ведь пленные французы действительно стреляли в тот день. Шальная ли пуля голодного мародёра, направленная в животину в лесу, или прицельный выстрел… А, возможно, они просто бежали, отстреливаясь.

Но пуля точно оборвала бы жизнь непутёвой, летящей за своей любовью голубки.

И только благодаря…

Я даже не могу объяснить, чему…

Случаю!

Назовём это так.