— К маме после обеда и сна, ей сейчас нужно много отдыхать. Нет, нос кривой не будет. Мама ещё несколько дней побудет в клинике. Ей ничего не нужно, мам, в клинике прекрасно кормят. — отвечал я всем и сразу. — Вы уже пообедали? Нет? Тогда идём есть бабушкин борщ.

После обеда, во время которого матушка смотрела на меня, качала головой и скорбно поджимала губы, дети резво ускакали валяться на диване в гостиной и смотреть мультфильмы. Мы с матерью остались на кухне одни. Она взялась убирать со стола, а я сцепил пальцы в замок и уставился на неё.

— Что? — обернулась она, почувствовав мой взгляд. — Что, сынок?

Кажется, я слишком расслабился и последнее время жил как обожравшийся сметаны кот. Сытый и ленивый. Пора навести порядок в своём царстве и расставить всё по местам.

— А расскажи-ка мне, мама, что может быть общего у тебя с Мариной Кобзевой? — положив сомкнутые в замок руки на стол, спросил я. — Открой мне тайну золотого ключика — где и как ты с ней общалась за моей спиной?

— Я? — удивилась мама. — Я Марину первый раз за столько лет только здесь в вашем доме увидела.

— Интересно. — кивнул я. — А что ты тогда Маше наговорила про Маринку и её сына? Какие они оба чудесные. Какой Прохор хороший мальчик. Это откуда, мам?

— Ты сейчас что? Это, что допрос? — у матери глаза на пол лица сделались и в них задрожали слёзы. — Ты меня как преступницу сейчас допрашиваешь, Андрюш? Я в чём-то виновата? Что-то не так сделала?

Я тяжело вздохнул, разомкнул пальцы и положил ладони на стол. Видеть материнские слёзы всегда невыносимо. Матушка моя была простой женщиной, бесхитростной и доброй. Я был уверен, что вреда она моей жене не хотела. Машу она любила, даже восхищалась ею: Маша — умница, Машенька — красавица, Машуля — замечательная мама и хозяйка. Матушка ну никак не желала моей жене зла. Но откуда этот разговор о Маринке и Прохоре? Откуда сведения?

— Мам, какой допрос? Просто ответь, что ты сказала Маше по телефону? И зачем?

— Ничего я Маше такого не говорила. — растерянно смотрела на меня мама. — Маша спросила, знаю ли я Марину. Я ответила, что знаю. Что жалко её и их с Володей сыночка. Растёт мальчишка без отца. Маша спросила, почему он тебя отцом называет. Я попыталась объяснить, что ты его крестил, стало быть, являешься его крёстным отцом. Но она слушать не стала, отключилась.

— Понятно. — покачал я головой.

Ох, Маша, Маша. Если бы ты выслушала меня или мою мать, не накрутила бы себя до угрозы потери ребёнка. Я с себя вины не складывал, но и Маша могла бы просто выслушать.

— А про Маринку и её сына ты откуда знала, мам? — глядя на мать, у которой губы дрожали и руки нервно мяли кухонное полотенце, тихо спросил я.

— От Зины Кобзевой. Володиной матери. — выдавила мама.

— Вы до сих пор общаетесь? — удивился я.

Я знал, что когда-то, в бытность нашей с Володькой учёбы в университете наши матери не то чтобы дружили, но связь поддерживали. Мы сами с Володькой их познакомили. Но потом, после того как мы с другом разбежались и после гибели Кобзева они, оказывается, продолжали контактировать.

— Ну как общаемся. — пожала плечами мама и дёрнула за края полотенце в руках. — Не прям дружим. С праздниками друг друга поздравляем. Может, раз в год созваниваемся. Я ей как-то осенью пожаловалась, что кожа на пальцах потрескалась после работы в саду, а она мне про Марину рассказала. Что у неё есть крем для рук, прям волшебный, все трещинки и ранки разом залечивает, кожа после него, как у младенца делается. Потом передала мне баночку. И про Марину и Прохора рассказала. Зина жалеет их очень, особенно внука. Без отцовской любви мальчик растёт.

— И ты всё это выложила Маше. — устало констатировал я. — Она информацию поняла по-своему, решила, что Прохор — мой сын, а с Маринкой у нас отношения. Вот такие дела мам. А всего-то нужно было нормально поговорить.

Матушка ахнула и прижала многострадальное полотенце к груди.

— Я извинюсь перед Машей. — испуганно заморгала мама. — Хочешь, я прямо сегодня поеду к ней и извинюсь, если виновата.

— Ты ни в чём не виновата, мам. — я встал из-за стола и подошёл к матери, обнял её, пахнущую родным домом, пирогами с ревенем, старомодными духами с запахом ландыша. — И не надо пока к Маше ездить. Не надо тревожить её сейчас, она только немного успокоилась и пришла в себя. И ещё, мам. Никаких Марин. С тётей Зиной общайся, если хочешь, но ни Марины, ни Прохора, ни разговоров о них в нашей с Машей жизни быть не должно. Я обещал это жене, и так это и будет.

— Хорошо, сынок. — быстро закивала мама. — Я больше ни звука не произнесу про них. И Зину спрашивать не буду. Вот только неправильно всё это с Прошей. Жалко мальчишку. Ты же крёстный отец ему перед богом и людьми. Ты должен…