А я ещё и Маринку с Прохором вечером домой привёз, чтобы подтвердили, что я чист перед женой. Идиот. В результате чуть не потерял Машу и нашего малыша. Думал, чокнусь. Я до жути, до тёмных пятен в глазах боялся за жену. И чувствовал себя последним кретином. Таким, что хотелось самому себе по морде настучать. Даже на Максима особо за свой сломанный нос злиться не мог. Дурак он, конечно, но я в этой ситуации не умнее оказался.

Вот теперь лежал на больничной койке со сломанным носом и только успевал отвечать на телефонные звонки. Звонили Аглая с Марком, звонила матушка, отец. Дома был переполох, все переживали за Машу и малыша. Я успокаивал, заверял, что всё хорошо и с малышом и с их мамой, что я рядом с ними и всё под контролем. Только ни фига хорошо не было. С Машей и нашим малышом — да, со всем остальным паршиво. Жена в шоке, дети напуганы, я виноват перед своей любимой так, что впору, как на Святой лестнице Scala Santa встать на колени и идти отсюда до самой её палаты, стирая в кровь кожу и вымаливая прощения.

Лёгкий стук в дверь палаты отвлёк от размышлений о моих умственных способностях. Помощник привёз из офиса чистую одежду для меня. Не идти же к Маше в заляпанной кровью рубашке, испугается. И ехать переодеваться домой, тоже идея так себе. Дома была мать с детьми. Залитая кровью рубашка в совокупности с моей побитой рожей — лишний стресс для Аглаи с Марком. Им хватило зрелища с приступом Маши на пороге дома. Мать сказала, что с трудом успокоила их. Да и самой ей видеть меня в таком виде — прямая дорога к сердечному приступу.

Перед выходом из палаты посмотрел на себя в зеркало. Хорош. Макс, гавнюк, постарался. Даже разговаривать не стал. Залетел в отделение, увидел меня у дверей Машиной палаты и без разговоров врезал кулаком в нос. Табло у меня сейчас было как у алкаша запойного. Опухшее и синие. Маша точно испугается.

Но увидеться просто необходимо. Нам нужно нормально поговорить. Лидия по телефону сказала, что Маша успокоилась. Не плачет, чувствует себя хорошо.

Пока шёл по застеклённым навесным переходам из корпуса в корпус, обдумывал, с чего начать разговор.

Маша сидела на кровати, смотрела в окно и гладила ладошками живот.

— Маш. — зайдя в палату, тихо позвал я жену.

Обернулась. В глазах — пугающая пустота.

— Машенька, родная. — присел перед ней на корточки. Поймал её руку и прижался губами к тонким пальцам. — Прости.

— Я уже всё знаю. — тихо произнесла жена и неожиданно твёрдо добавила. — Ни Марины, ни твоего крестника Прохора в моём доме никогда не будет.

— Если я узнаю, что ты общаешься с ними, я окончательно перестану верить тебе. — Безэмоционально, как робот произносила слово за словом. — Ни по-дружески, ни по работе, никак. Их в твоей жизни быть не должно, Андрей.

— Не будет. Обещаю. — без раздумий согласился я.

А что здесь думать? Марина мне даже не друг. Вдова Кобзева. Володьки уже много лет нет в живых, и нас в принципе ничего не связывает. И раньше-то не связывало, ну, если только крещение Прохора, к которому я всегда относился формально. Конечно, Марины больше не будет в моей жизни, по той простой причине, что мне жена дороже. Мне Маша важнее. Спокойствие её, здоровье физическое и душевное. Дети наши дороже. Семья.

— Помнишь, как я металась, не зная, как поступить? Принять отца и его новую семью в нашем доме или нет? Я очень хотела познакомиться с младшим братишкой и боялась причинить маме боль. Ты сказал, что это только мой выбор, а мама меня не осудит. Так вот, Андрей — у тебя нет выбора! Я запрещаю принимать их в нашем доме. Ни Марина, ни твой крестник в него больше не войдут. Ни под каким предлогом. — непримиримо ставила условия жена. — Узнаю — разведусь с тобой и заберу детей. Предателей в моей жизни не будет.

Ух! Я свою жену никогда такой не видел. Маша мягкая, экологичная, добрая. А здесь прям рейхсфюрер. Но мне она и такой нравилась. Маша мне любой нравилась. И если она захочет сейчас, чтобы я Марину прикопал в углу нашего участка — я сделаю. Чего хочет Маша — того хочет бог.

— Не будет, Маш. — сжимая пальцы жены, решительно пообещал я. — Не было и не будет. Я не предатель, никогда не обманывал тебя и не собираюсь этого делать. Ты же знаешь мои принципы, родная.

В глазах жены промелькнул живой огонёк. Промелькнул и пропал, взгляд снова стал пустым и безжизненным.

Маша моя всегда была очень живой. Светилась всегда, щебетала, как птаха. А когда беременная ходила, начинала ещё сильнее светиться. У неё изнутри такой мягкий, нежный свет лился. Движения становились плавными, неспешными, немного задумчивыми, словно она несла в себе какую-то извечную женскую тайну. А теперь погасла. Я себя, последним мерзавцем и козлом чувствовал, потому что знал, от чего свет моей жены погас. От боли, в которой она всё это время варилась. Которую я ей, не желая того, причинил.

— Маш. — я, легонько сжал её пальчики. — Посмотри на меня. Их никогда и не было в моей жизни. Это даже не дружба, и не то, что ты подумала. Несколько телефонных звонков. Маринка обращалась за советом. Это всё.

— Она прикасалась к тебе. — глядя мимо меня, сказала Маша.

— Прикасалась? — не понял я.