— В аэропорту. — Маша облизала сухие губы. В её голосе прозвучал упрёк.

Я тихо вздохнул. Ну хоть какие эмоции.

— Я не помню. — честно признался я. — Она не могла меня трогать. Зачем? С какой стати?

Я и правда ничего такого не помнил. Какие прикосновения? Мы с Маринкой не в тех отношениях, что обниматься или как-то по-другому касаться друг друга.

— И ты никогда мне не рассказывал о ней.

— А нечего было рассказывать. — пожал я плечами. — Володьки — её мужа и моего друга, давно нет в живых. Да и не общались мы с ним последние годы. Наши пути-дорожки разошлись ещё до нашего с тобой знакомства. А Маринка обращалась ко мне несколько раз за советами по бизнесу. А в этот раз позвонила, потому что Володька ей померещился. Это длинная история, Маш. Я тебе расскажу её потом, если захочешь.

— Расскажи сейчас. — жена медленно, но настойчиво вытянула ладонь из моей, положила её обратно на живот и покосилась на меня. — Я никуда не спешу.

Я вздохнул и, поднявшись на ноги, отошёл к окну. Очень хотелось обнять жену, прижать к себе. Но Маше сейчас мои прикосновения не нравились, а напрягать её не смел.

— Если совсем коротко, то официально Кобзев погиб. — глядя в окно на заснеженные клумбы перед клиникой, я постучал пальцами по подоконнику. Прикидывал, что можно рассказать, а о чём лучше промолчать, чтобы не шокировать беременную жену подробностями. — Его машину нашли на дне реки, камеры зафиксировали момент, когда она туда улетела, сбив ограждение. Но самого Володьки в машине не оказалось. Я до сих пор не уверен, что он погиб. Маринка тоже. И когда она позвонила мне и сказала, что увидела его в отеле, я рванул проверить.

— Это был он? — подняла голову Маша и посмотрела на меня.

— Нет. — я с силой потёр заросший, колючий подбородок. — Просто очень похожий мужик.

— И всё равно не складывается. Ты что-то недоговариваешь. — тихо произнесла Маша. — Твоя мама знала о ней и её сыне. Нахваливала его, какой он замечательный мальчик, как ему не хватает отца. И какая Марина замечательная. Откуда она всё это взяла?

— Не знаю. — как попугай Попка повторил я и нахмурился.

Вечер переставал быть томным, и мне это уже не нравилось. Что за хрень происходила за моей спиной? Матушка каким-то образом общалась с Маринкой? Почему я этого не знал? Что у них вообще могло быть общего? Почему мать никогда не говорила мне, что как-то пересекалась с Маринкой и Прохором?

— Не знаю, Маш. Но я обязательно это выясню. — скрипнул я зубами. — Прямо сегодня. Пока она у нас дома. Что за хрень происходит.

Я вернулся к сидящей на кровати жене. Опустился, на пол возле её ног. Погладил любимые коленки, а они у жены были очень красивые, изящные, скользнул ладонями по икрам, легонько размял их. Добрался до мягких пяточек. Сжимая их, пальцами столкнул с лапок дурацкие больничные тапочки и начал нежно и мягко массировать маленькие ступни с аккуратными пальчиками.

Маша судорожно вздохнула и, наконец, посмотрела на меня. Чуть нахмурилась, разглядывая мой сломанный нос и опухшую морду. В ореховых глазах промелькнула боль и сочувствие. Жалела.

— Машуль, родная моя, любимая. Прости, что так по-идиотски вышло. — попеременно поцеловал обе коленки жены. — Я виноват. Облажался, как дурак. Я же пытался тебе ещё в тот вечер всё объяснить. Но я не мог силой заставить тебя выслушать меня. А нужно, наверное, было. Я люблю тебя, Машуль. Я не понимаю, как ты могла обо мне такое подумать.

Маша моргнула. Раз, другой. Пухлые губы обиженно задрожали.

— Он называл тебя папой, Андрей.

Меня самого эта ситуация коробила. Мальчик Прохор не был мне сыном ни в каком понятии. Крестник, но никак не сын. Я так и сказал ему в самолёте, когда он спросил, можно ли ему называть меня папой. Я крёстный отец, не папа, а он крестник мне, не сын.

Сколько обиды и разочарования было в его глазах.

— Ну ты же крёстный ОТЕЦ? Значит, папа. — упрямо смотрел он на меня.

— Это немного разное, Прохор. — попытался я донести до пацана. — Для своих родных детей я папа, а для тебя крёстный.

— У меня нет родного папы. — подбородок мальчишки дрогнул, в глазах заблестели слёзы. Прохор втянул голову в плечи и отвернулся к иллюминатору. А я тяжело вздохнул и посмотрел на Маринку, сидящую между нами.

— Ему не хватает отца. Мальчишка же. — вполголоса ответила она на мой вопросительный взгляд и положила ладонь на колено сына. — Всё хорошо, сынок?

Прохор не глядя спихнул её руку и дёрнул плечом. Потом резко развернулся ко мне и, блестя мокрыми глазами, попросил:

— Можно я тебя буду называть папой? Пожалуйста.

Ну что я мог ему ответить в тот момент? Категоричное "нет"? Я скрепя сердце выдавил из себя: "Ладно". О чём теперь очень сильно сожалел.

— Это мой прокол, Маш. Не смог отказать ребёнку. Нужно было, но не смог. Пожалел.