Нашего ребёнка.

Которого я хотела больше жизни.

Которого я хоронила в туалете съёмной квартиры, пока он пил в баре с коллегами.

Которого он назвал «эмбрионом», когда врач сказала, что надежды нет.

И теперь он писал своей любовнице, что я заслужила.

Я закрыла ноутбук.

Встала.

Вышла в гостиную.

Он зевнул, потянулся.

— Ты чего?

— Так, — сказала я. — Смотрю на тебя.

— Нравится?

— Очень.

Я подошла, села ему на колени. Обняла за шею. Поцеловала в губы.

Он удивился, но ответил.

— Что за страсть? — спросил он, отстраняясь.

— Просто люблю тебя.

Я улыбнулась.

А внутри меня кто-то маленький, ещё не родившийся, кричал от ужаса. Потому что то, что я собиралась сделать, не укладывалось в понятие «любовь».

Это была месть.

Холодная. Точная. Рафинированная, как сахар, который я перестала класть в кофе.

Пункт пятый: «Начните действовать, когда боль превратится в инструмент. Если вы всё ещё чувствуете — вы не готовы. Чувства делают ошибки. Холод — никогда».

Я была готова.

Как никогда.

Он уснул у меня на плече под звуки футбола. Я гладила его по голове и думала о том, что завтра утром я запишусь к адвокату.

Той самой — «семейный киллер».

С её сайта.

Я даже знала, что скажу: «Мне нужно забрать всё. Всё, что он заработал. Всё, что он скрыл. И то, что он даже не подозревает, что потерял».

Пульс успокоился. Дыхание выровнялось.

Я была в своей стихии.

Ледяной.

Глава 4. Женщина в сером

Глава 4. Женщина в сером

Я записалась к адвокату в среду.

Её офис находился в Брюсовом переулке — старомосковская лепнина, тяжёлые двери, домофон с камерой. Я нажала кнопку, назвала фамилию. Мне ответили сухим «ждите».

Я ждала. Смотрела на свои ботинки. Осенние, с потёртостями на носках. Он обещал купить мне новые в прошлом году. Не купил. Купил Анне. Я знала — видел в выписке: «Lamoda, 13 500, женские сапоги».

Тринадцать тысяч пятьсот. Моя месячная «зарплата домохозяйки», которую он переводил мне на карманные расходы.

Я носила потёртые ботинки. А она — новые сапоги.

Дверь открылась через пять минут. Женщина в сером костюме — не «офисный серый», а какой-то особенный, стальной, с холодным отливом. Волосы собраны в пучок. Очки в тонкой оправе. Никакого макияжа, кроме помады — тёмно-вишнёвой, почти чёрной.

— Вера Павловна, — представилась она. — Проходите.

Кабинет был похож на неё. Минимум мебели. Стол, два стула, стеллаж с папками. На стене — дипломы и фотография: женщина с собакой, доберман, ошейник в шипах.

Я села. Вера Павловна села напротив. Не предложила кофе, не спросила, как доехала.

— Рассказывайте, — сказала она.

И я рассказала.

Всё. С самого начала. Как мы познакомились, как он говорил «ты волшебница», как я бросила аспирантуру, потому что он сказал «зачем тебе эта пыль, будь моей музой». Как я варила борщ. Как стирала его рубашки при шестидесяти градусах, потому что у него аллергия на порошок, как выяснилось, псевдоаллергия, просто его мать так сказала. Как я хоронила троих детей. Как он обвинил меня в третьем выкидыше.

Вера Павловна не моргала. Не кивала сочувственно. Она просто записывала. Иногда задавала уточняющие вопросы:

— Где проходило лечение после выкидышей?

— Он вас сопровождал?

— Кто оплачивал медицинские счета?

— У вас есть справки? Заключения врачей?

Справки были. Все. Потому что я — дура — хранила всё, что касалось беременности. Первые УЗИ, анализы крови, даже тот злосчастный тест с двумя полосками, который делала в ванной на втором году брака.

Я достала папку. Толстую, потрёпанную. Положила на стол.

Вера Павловна пролистала. Что-то отметила.

— Хорошо. Теперь по деньгам. Он владелец бизнеса?

— ИП. Автомагазин. И ещё доля в компании друга.

— Документы есть?

Я выложила флешку. И распечатки. И договоры. И выписки. И ту переписку, где он обсуждает с Анной, как переписать бизнес на мать.

Вера Павловна надела очки. Прочитала несколько сообщений. Взяла договор с ИП Яблоковой.

— Эта женщина — любовница?

— Да.

— Она знает, что женат?

— Она была на нашей свадьбе.

Вера Павловна подняла бровь. Первая эмоция за всё время.

— Это хорошо, — сказала она. — Очень хорошо.

— Почему?

— Потому что если она знала о браке, то её действия подпадают под статью о моральном вреде. Не только он, но и она. Суд может обязать их выплатить компенсацию.

Я не знала, что так бывает. Думала, только в Америке, где жены отсуживают миллионы.

— Сколько? — спросила я.

— Зависит от региона и от того, как мы подадим. Но ориентировочно — триста-пятьсот тысяч. Если докажем, что она осознанно разрушала семью.