Я ехала домой в метро. Вагон был полупустой. Напротив сидела девушка лет двадцати, в наушниках, красила ресницы. Рядом — мужчина с огромным рюкзаком, читал новости. Жизнь шла. Люди ехали по своим делам, не зная, что женщина в чёрной куртке только что прослушала план своего уничтожения.

Он уже всё решил. Он и его мать. Они перепишут бизнес. Заберут квартиру. Оставят меня с чем?

С правом «съехать куда-нибудь».

Я вышла на своей станции. Поднялась по эскалатору. Морозный воздух ударил в лицо. Я остановилась, посмотрела на небо. Октябрьское, низкое, как потолок в подвале.

— Ты пожалеешь, — сказала я вслух.

Мужчина с рюкзаком оглянулся. Я улыбнулась ему. Он отвернулся.

Дома я включила ноутбук. Открыла чат с Верой Павловной. Написала: «Я знаю, что он переписывает активы. У меня есть аудио, где он это обсуждает. Что делать?»

Она перезвонила через секунду.

— Тома, это серьёзно. Если он уже начал процесс, у нас мало времени. Нужно подавать заявление о разделе имущества до того, как он завершит переоформление. Суд может наложить арест на счета и на доли в бизнесе.

— Как быстро мы можем это сделать?

— Завтра утром я готовлю заявление. Вам нужно приехать подписать. И ещё... — она замолчала.

— Что?

— Нужны доказательства, что он тратил семейные деньги на любовницу. Много доказательств. Чем больше — тем лучше.

— У меня есть переводы на карту Анны. И чеки.

— Чеки — хорошо. Переводы — ещё лучше. Если есть хотя бы одна операция, где он перевёл крупную сумму — это основание для требования возврата.

Крупная сумма.

Я открыла выписку. Пролистала. Перевод «Анне Яблоковой» по 10-15 тысяч. Ничего крупнее.

Но был ещё один счёт. Я заметила его раньше, но не придала значения. Он переводил деньги на имя «Елена Семёнова». Это была мать.

Два месяца назад — триста тысяч.

Полгода назад — двести.

Год назад — пятьсот.

Я сложила. За два года — почти полтора миллиона. На имя матери.

— Вера Павловна, — сказала я. — А если он переводил деньги матери? Это считается выводом активов?

— Да. Особенно если мать не проживает с вами и вы не давали согласия на такие траты. Мы можем попробовать оспорить как дарение в ущерб семейному бюджету.

— Попробуем?

— Обязательно.

Я положила трубку. Села на диван. Рядом лежал его свитер — тот, в котором он ходит дома. Я взяла его, поднесла к лицу. Запах. Его запах. Дорогой парфюм, который я выбирала, и немного пота, и тот особый, неуловимый аромат, который бывает только у тех, кого любишь.

Я любила этот запах.

Теперь он пахнет предательством.

Я отложила свитер. Встала. Открыла шкаф. Достала его костюмы, рубашки, галстуки. Сложила на кровать. Потом взяла свои вещи — немного, они поместились в одну сумку.

Зачем я это делала? Он ведь ещё не ушёл. И я ещё не ушла.

Но я готовилась.

Как готовятся к операции: раскладывают инструменты, проверяют швы, делают последний глубокий вдох перед разрезанием.

Я села на край кровати. Посмотрела на две стопки одежды — его (много) и мою (мало).

Так и жизнь.

Восемь лет я занимала меньше места, чем он. Меньше места в квартире. Меньше места в его мыслях. Меньше места в его сердце.

Скоро я займу всё.

Весь его счёт. Всю его квартиру. Весь его бизнес.

И оставлю ему ровно столько, сколько он оставлял мне.

Ничего.

Ну, может, старый свитер. И дырявые носки.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время — не криво, не через силу. А настоящей, злой, идущей изнутри улыбкой.

— Добро пожаловать в ад, дорогой, — сказала я его вещам.

Они молчали.

Тактично.

Глава 6. Первая кровь

Глава 6. Первая кровь

Он пришёл домой в хорошем настроении.

Я поняла это по тому, как он бросил ключи в миску. Не швырнул — бросил небрежно, с лёгкостью. И по свисту. Он насвистывал «Мурлен Руж» — мою песню. Нашу. Ту самую, с первого свидания.

Раньше я радовалась. Теперь я слышала в этом свисте насмешку.

— Привет, киса, — он чмокнул меня в макушку, прошёл на кухню. — А что есть? Я голодный.

— Сейчас разогрею суп.

Я не варила суп. Я купила его в магазине, перелила в кастрюлю и поставила на плиту. Готовый, из пакета, с глутаматом и соевым белком. Раньше я считала такое предательством.

Сегодня мне было всё равно.

Он ел. Хвалил. Я сидела напротив и смотрела, как движутся его челюсти, как он макает хлеб в бульон, как вытирает рот тыльной стороной ладони.

— Ты чего не ешь? — спросил он.

— Не хочу.

— Опять диета?

— Типа того.

Диета называлась «ты меняешь меня на другую, и я перехотела есть твою еду».

Он не понял. Конечно.

После ужина он ушёл в душ. Я услышала, как щёлкнул замок — он начал закрываться на щеколду. Раньше никогда. Видимо, Анна посоветовала — «будь осторожнее, вдруг она зайдёт, пока ты моешься?»

Я усмехнулась. Подумаешь, секрет. Я уже видела тебя голым восемь лет. Всё, что ты прячешь, я уже знаю.