Она была внутри. Не любовь — нежность. К себе. За то, что выжила. За то, что не сломалась. За то, что выбрала себя.

Я достала телефон. Открыла заметки. Нашла «План ликвидации».

И удалила его.

Потому что он выполнил свою задачу.

Теперь моя очередь — жить.

Я пошла пешком. Не домой — туда, где я ещё не была. В парк, на набережную, в новые улицы. Никуда конкретно. Просто идти.

Снег скрипел под ногами. Где-то играла музыка — из открытого окна, джаз. Саксофон плакал, но уже не обо мне. О ком-то другом.

Я улыбнулась.

И заплакала.

Но это были хорошие слёзы.

Чистые, как первый снег.

Глава 10. Свобода — это когда нечего доказывать

Глава 10. Свобода — это когда нечего доказывать

Прошло шесть месяцев.

Я пишу это в новой квартире. На Юго-Западной. Той самой, которую мы когда-то хотели купить вдвоём. Теперь она моя. Не наша — моя. Суд присудил мне компенсацию, и я добавила мамины сбережения — те, что не тронула. Получилось ровно на первый взнос по ипотеке. Иронично: он не хотел покупать эту квартиру, потому что «дорого, не сейчас, давай лучше в твоё образование». А теперь я живу здесь. Одна. С геранью на подоконнике и кошкой, которую подобрала на улице в декабре. Назвала её Борщ. Потому что чёрный юмор — лучшее лекарство от депрессии.

Кошка толстая, ленивая и блюёт на ковёр. Я её обожаю.

Антон подал апелляцию. Проиграл. Подал ещё одну — отказали. Теперь он должен мне около полутора миллионов — раздел имущества, возврат денег от Анны, алименты за три месяца, которые он уже просрочил. Приставы арестовали его новую машину — ту, что он купил после развода, надеясь, что я не узнаю. Узнала. Вера Павловна работает как бульдог.

Я больше не плачу Вере Павловне. Сама. Нашла работу. Угадайте, кем?

Фрилансером. Дизайнер интерьеров.

Да, я прошла курсы. Те самые, на которые он не хотел давать деньги. Оказалось, они стоят 40 тысяч, а не 200, как он говорил. Я закончила их за два месяца, теперь делаю проекты для знакомых. Мало, но честно. И мне нравится. Вчера закончила детскую для одной семьи — розовые стены, облака на потолке, шкаф в виде домика. Заказчица плакала от счастья.

Я не плакала. Но улыбалась весь вечер.

Забавно. Анна Яблокова, та самая, теперь работает в той же сфере. Мы пересекались на выставке. Она подошла, извинилась снова. Сказала, что ушла от Антона, живёт одна, лечится у психотерапевта.

Я сказала: «Бывает. Я тоже лечилась». Мы выпили кофе. Не дружим, но и не враги. Странно.

Антон, кстати, теперь живёт с мамой. Мать его, та самая, которая назвала меня чудовищем, разбила паралич через месяц после суда. Инсульт. Он ухаживает за ней. Говорят, она не говорит, только мычит и показывает пальцем на дверь, когда он заходит.

Я не радуюсь. Но и не сочувствую.

Лена уволилась из компании. Переехала в другой город. Прислала сообщение: «Прости ещё раз. Я была дрянью». Я не ответила. Некоторые раны не заживают — просто перестают болеть. Как старый шрам на коленке: он есть, ты его не замечаешь, но если провести пальцем — чувствуешь неровность.

Я сижу на новом диване. Кошка Борщ дрыхнет у меня на коленях. За окном — май. Снег давно растаял, деревья зеленеют, и какой-то мужик внизу врубил музыку на полную. Не джаз. Рок какой-то старый. Я не знаю, кто поёт. Но мне нравится ритм.

Телефон звонит. Вера Павловна.

— Тома, приставы нашли ещё один его счёт. Там 200 тысяч. Ваши. Я подаю на взыскание.

— Хорошо.

— Вы как?

— Хорошо.

— Правда?

Я смотрю на кошку. Она открыла один глаз, лениво моргнула и снова закрыла.

— Правда.

— Тогда до свидания.

Мы прощаемся. Я кладу трубку.

Знаешь, что самое странное? Я не чувствую ненависти. Вообще. Иногда ловлю себя на мысли, что вспоминаю Антона с каким-то... любопытством. Как давно прочитанную книгу, которую не хочется перечитывать, но обложку помнишь. Он был. Было больно. Было хорошо — в самом начале. Но это всё.

Как-то на днях я наткнулась в шкафу на его старый свитер. Забыла выбросить. Серый, с высоким воротом, в котором он ходил на дачу. Я поднесла его к лицу. Запах выветрился. Остался только запах пыли и стирального порошка — моего, с запахом хлопка. Я вдруг поняла: я больше не помню его запах. Не могу воспроизвести в памяти. Он стёрся, как старая запись на кассете — остались только шумы и редкие фрагменты.

Я выбросила свитер. Без жалости. Как выбрасывают ненужную вещь, которая занимает место.

Иногда мне снится наш первый танец. «Мурлен Руж», тесно, его рука на талии. Я просыпаюсь и не понимаю: это был сон или воспоминание? И какая разница. И то, и другое уже не здесь.

Я встаю. Иду на кухню. Варю кофе. Не американо — капучино, с пенкой, с корицей. Потому что теперь я могу пить то, что хочу, а не то, что «чёрный без сахара, чтобы влезть в джинсы».