— Да.

Это была не благодарность. Не извинение. Но это был поступок, за который ему придётся платить.

— Что они сказали?

— Что я ослеплён чувством вины перед бывшей женой.

Элиана усмехнулась устало.

— Удобная вина. Вчера её не замечали.

Арман принял.

— Где Каэль?

— Спит. Тише.

Он вошёл в кабинет почти бесшумно.

Каэль лежал на простом столе, уже устроенном мягче, с чистым одеялом, без дворцовых знаков. Рядом сидела Нира, задремавшая на стуле. Деревянный дракончик лежал у мальчика под рукой. На стене за ним кривые цветы казались странно светлыми в ламповом полумраке.

Арман остановился в дверях.

Элиана заметила, как его взгляд скользнул по комнате — бедной, старой, неровной, но живой. Здесь не было ни одного символа его власти. И именно здесь сын дышал спокойнее.

Он подошёл ближе, осторожно, как человек, которому уже объяснили: сила может навредить.

Каэль шевельнулся во сне.

Арман застыл.

Мальчик что-то прошептал. Сначала неразборчиво. Потом яснее:

— Не надо… она не мама…

Элиана подняла голову.

Арман наклонился ближе, не касаясь.

Каэль нахмурился во сне, будто снова видел то, от чего пытался спрятаться.

— Она не мама, — прошептал он. — Она пахнет смертью.

Арман не пошевелился.

Но в комнате стало так тихо, что Элиана услышала, как за окном у ворот гаснет последний чужой фонарь.

Арман не спросил, что это значит.

И от этого Элиане стало страшнее.

Он просто стоял у стола, над спящим сыном, и смотрел на него так, будто впервые видел не болезнь, не слабость крови, не родовую проблему, которую можно закрыть печатями и советами, а живого мальчика, который даже во сне пытался сказать правду.

— Смертью, — произнёс Арман почти беззвучно.

Не для неё. Для себя.

Каэль больше ничего не сказал. Его лицо снова разгладилось, дыхание осталось тихим, неровным, но не тем страшным, рваным, с которым его привезли ночью. Нира сидела у окна, сжав руки на коленях, и боялась даже всхлипнуть. Терион стоял у дальней стены с таким видом, будто в нём разом спорили лекарь, маг, слуга дома Вейр и человек, которому наконец стало стыдно за собственное молчание.

Элиана медленно подняла взгляд на Армана.

— Теперь вы слышали сами.

Он не шелохнулся.

— Да.

Одно слово. Глухое. Тяжёлое. В нём не было ни прежнего холода, ни привычной власти. Только усталое признание того, что дверь, которую он так долго держал закрытой, наконец распахнулась перед ним сама.

— И что вы с этим сделаете? — спросила она.

Арман повернул голову.

Серебро в его глазах было тусклым, будто дракон внутри него не пылал, а стоял над пеплом.

— Сначала я узнаю, кто пустил её к нему после моего запрета.

— Вы знаете кто.

— Рейвен.

— И Селеста.

Он сжал челюсть.

Элиана видела, как тяжело ему было поставить её имя рядом с виной. Даже теперь, после чешуек, угроз, слов Каэля, реакции знака, искусственной связи, он будто всё ещё где-то глубоко сопротивлялся. Не из любви. Нет. Скорее из ужаса перед тем, что сам открыл дверь женщине, которая могла кормиться страхом его ребёнка.

— Арман, — сказала она тише, но твёрдо, — если вы снова начнёте искать мягкое объяснение, она воспользуется этой паузой.

Он посмотрел на неё.

— Ты думаешь, я не понимаю?

— Я думаю, вы понимаете позже, чем она действует.

Эти слова ударили его. Но не сломали. Он даже не возразил.

В холле скрипнула половица.

Рен стоял у входа в кабинет. Лицо у него было напряжённым.

— Милорд, простите. У ворот стало тихо. Слишком тихо.

Элиана сразу выпрямилась.

После ночи, угроз Селесты и посыльного от совета тишина уже не казалась покоем. Тишина стала похожа на ткань, которой накрывают ловушку.

Арман шагнул к двери.

— Что именно?

— Фонари погасли почти все сразу. Я видел движение у задней калитки, но когда обошёл двор, никого не было. На снегу… — он замялся, хотя снега не было, и тут же поправился: — На мокрой земле следы. Лёгкие. Не от наших.

Мира, стоявшая у стены, медленно поставила чашку на полку.

— Задняя калитка плохо держится.