— Этой двери раньше не было.

Элиана медленно подняла руку и коснулась холодного металла. Под пальцами знак Вейров едва заметно дрогнул, будто узнал её.

За дверью что-то тихо отозвалось.

Не голосом.

Слабым детским всхлипом.

Мира так резко втянула воздух, что пламя в лампе дрогнуло.

— Госпожа…

Элиана не ответила.

Она стояла перед чёрной дверью, пальцы всё ещё лежали на холодной металлической полосе, и слушала. Звук был таким слабым, что его легко можно было принять за скрип старого дома, за шорох воздуха в подвале, за собственное воображение, измученное бессонной ночью, разводом, чужой жизнью и тёмными знаками на детской коже.

Но она знала, что слышала.

Всхлип.

Короткий. Детский. Не настоящий плач, нет. Не тот живой, рваный звук, от которого сразу хочется броситься к ребёнку. Этот был тоньше, дальше, словно пришёл из-за стены, из глубины камня, из прошлого.

Элиана убрала руку.

Звук оборвался.

— Там кто-то есть? — прошептала Мира.

В её голосе было не просто испуг. Было то суеверное, тёмное чувство, которое живёт в людях рядом с домами, где когда-то случилось несчастье и никто потом не сказал правды.

Элиана снова коснулась двери.

Металл под пальцами остался ледяным. Знак Вейров в центре едва заметно потускнел, затем внутри него прошла тонкая серебристая искра — не яркая, не опасная, скорее похожая на ответ.

За дверью опять раздался всхлип.

Теперь Мира отступила на шаг.

— Нельзя, госпожа.

— Почему?

— Потому что если дверь сама отзывается, значит, её закрывали не обычным замком.

Элиана посмотрела на табличку.

“Каэль Арман Вейр”.

Имя было выведено аккуратно, уверенной рукой. Не старой, выцветшей, как надписи наверху. И это пугало сильнее всего. Лечебницу закрыли много лет назад после смерти первой леди Вейр. Каэль тогда был младенцем. Но табличка выглядела так, будто её повесили позже. Как будто кто-то приходил сюда уже после закрытия. Приходил, протирал, проверял, оставлял имя мальчика на двери, спрятанной в подвале.

— У вас есть ключ? — спросила Элиана.

Мира побледнела.

— Откуда?

— Вы спрятали ключ в моём плаще.

Служанка закрыла глаза.

— Это не от этой двери.

— А от какой?

Мира молчала.

Элиана повернулась к ней полностью. В слабом свете лампы лицо служанки казалось старше. Глубокие складки у губ, усталые глаза, руки, прижатые к груди, будто она хотела удержать внутри всё, что слишком долго нельзя было произносить.

— Мира, если вы знаете что-то о Каэле, сейчас не время беречь чужие запреты.

— Я не знаю всего.

— Тогда скажите то, что знаете.

Служанка посмотрела на чёрную дверь так, словно та могла услышать и наказать.

— Когда первая леди умерла, милорд приказал закрыть башню. Но перед этим сюда приходили люди из рода. Не лекари. Старшие. Они выносили книги, ящики, ткани с печатями. Мне велели не смотреть. Я тогда служила не вам, а в общем крыле. Но я видела… — она сглотнула. — Видела, как из подвала вынесли детскую колыбель.

Элиана почувствовала, как холод подвала стал острее.

— Каэля держали здесь?

— Не знаю. Клянусь, не знаю. Говорили, что после рождения он был слишком слаб и его нельзя было переносить в главную резиденцию. Потом говорили, что это ложь. Потом вообще запретили говорить.

— А ключ?

Мира медленно достала из складок плаща тонкий потемневший ключик.

— Это было в шкатулке леди Иларии. Прежняя госпожа… ваша прежняя… — она запнулась, не найдя слов, — леди Элиана нашла его однажды в библиотеке у Каэля. Мальчик играл с ним. Она испугалась, забрала и велела мне спрятать. Сказала: если её когда-нибудь отправят в старую лечебницу, ключ должен быть при ней.

Элиана молчала.

Прежняя Элиана.

Не такая беспомощная, какой её считали. Не просто сломленная, не просто молчаливая женщина у окна. Она что-то знала. Или подозревала. И, возможно, готовилась к дню, когда её вышвырнут именно сюда.

— Почему она ничего не сказала Арману?

Мира устало усмехнулась. Без веселья.

— Госпожа, вы сами знаете, как милорд слушал вас последние годы.

Элиана отвела взгляд.