Она быстро поняла, что день будет рваным и тяжёлым: Каэль, люди у дверей, записи Иларии, Мира, которая пыталась одновременно варить кашу, мыть пол и сторожить лестницу в подвал, Рен у ворот, которому явно было неловко от бедных посетителей, называвших его “господин страж”.

Каэль проснулся после полудня.

Слабый, но уже не с той страшной пустотой в глазах.

— Эли?

Она подошла сразу.

— Я здесь.

Он посмотрел вокруг.

— Это твой дом?

Она на мгновение задержалась.

— Теперь да.

— Он страшный.

— Немного.

— Ты его починишь?

Элиана улыбнулась краем губ.

— Попробую.

— Я помогу?

— Когда окрепнешь.

Он подумал и тихо сказал:

— Папа тоже может.

Элиана не ответила сразу. Детская вера была удивительно упряма: даже после страха, боли, запретов ребёнок всё равно хотел собрать взрослых вокруг себя в один безопасный круг.

— Может, — сказала она осторожно. — Если будет слушать.

Каэль серьёзно кивнул.

— Ты скажи ему. Он тебя боится.

Элиана неожиданно посмотрела на мальчика.

— Боится?

— Когда ты говоришь тихо, у него лицо, как перед грозой.

Мира у двери едва не уронила полотенце.

Элиана кашлянула, чтобы не улыбнуться слишком явно.

— Значит, буду говорить тихо только по делу.

Каэль устало прикрыл глаза, но почти сразу снова открыл.

— Не отдавай меня холодной даме.

Улыбка исчезла.

— Не отдам, если смогу.

— А если папа скажет?

— Тогда я буду спорить с папой.

— Ты умеешь.

— Да, — сказала Элиана. — Кажется, умею.

Он чуть успокоился.

Когда мальчик снова задремал, Элиана решила сменить подушку. Та была дворцовая, привезённая вместе с ним, слишком мягкая, с едва заметной серебряной вышивкой по краю. Она хотела заменить её простой чистой тканью, без знаков, без гербов, без всего, что могло откликнуться на проклятие.

Мира помогла приподнять голову Каэля.

Элиана осторожно вытащила подушку.

И что-то тихо упало на пол.

Маленький звук. Почти незаметный.

Не пуговица. Не крошка воска.

Она наклонилась и подняла предмет двумя пальцами через край ткани.

На ладони лежала чёрная чешуйка.

Тонкая, изогнутая, гладкая, холодная даже через ткань. В слабом дневном свете по её краю прошёл тёмный блеск.

Такая же форма была на подвеске Селесты.

Такая же — на знаке под ключицей Каэля.

Мира побледнела.

— Госпожа…

Элиана смотрела на чешуйку, и мир вокруг стал очень тихим.

Потом чешуйка дрогнула.

И знак на груди спящего Каэля ответил ей слабой чёрной вспышкой.

Элиана сжала пальцы на краю ткани.

Чешуйка лежала на её ладони маленькой тёмной занозой, но от неё в комнате стало так холодно, словно кто-то распахнул дверь не на улицу, а в подвал старой башни. Она не шевелилась больше. Только блестела по краю глухим, чужим отблеском, и знак на груди Каэля, ответивший ей вспышкой, медленно тускнел, будто ребёнок во сне снова уходил от боли туда, где ещё можно было спрятаться.

Мира стояла рядом, прижав к груди снятую подушку. Лицо у неё было белое.

— Это было в подушке?

Элиана не сразу ответила. Она снова посмотрела на подушку: мягкая, дворцовая, с серебряной вышивкой по краю, будто безобидная вещь для больного ребёнка. Такая вещь могла спокойно пройти через руки слуг, нянь, лекарей, старейшин. Никто бы не стал выворачивать швы, если бы не ночной приступ, если бы не её упрямая мысль убрать от Каэля всё, на чём есть знак Вейров.

— Не просто в подушке, — сказала она. — Под ней. Так, чтобы чешуйка была рядом с головой.

Мира тихо выругалась — коротко, старомодно, почти молитвенно.

Каэль пошевелился. Его ресницы дрогнули, губы чуть приоткрылись, но он не проснулся. Только дыхание на миг стало чаще. Элиана быстро завернула чешуйку в ткань и отступила от стола на два шага.

Знак на груди мальчика сразу стал бледнее.

— Видели? — спросила она.

Мира кивнула.

— Она отзывается на него.

— Или он на неё.