Элиана легла, закрыла глаза и увидела Каэля. Его маленькую руку с её перчаткой. Его сонный голос: “Мама, не уходи”. Потом — чёрную дверь в подвале. Детский контур. Строку: “Когда он начнёт звать мать, тень станет голоднее.”

Она села в постели.

Внизу что-то скрипнуло.

Дом был старый, скрипов в нём хватало. Но этот звук отличался. Не доска. Не ставня. Колёса по мокрой дороге.

Элиана встала, накинула плащ и подошла к окну.

На улице, у ворот лечебницы, остановилась закрытая чёрная карета.

Без герба на дверце.

Но ей не нужен был герб.

Она узнала лошадей Вейров. Узнала строгий силуэт кучера. Узнала стражника, который спрыгнул первым и оглянулся так, будто боялся, что за ними следят.

Мира уже появилась в коридоре со свечой.

— Госпожа?

Внизу в дверь ударили.

Не робко, как Тая в первый день.

Тяжело. Срочно. Отчаянно.

Элиана сбежала по лестнице, не думая о холодном полу под босыми ногами. Сердце стучало так сильно, что больно отдавалось в горле. Она распахнула дверь сама.

На пороге стоял Арман.

Не герцог на приёме. Не холодный судья, объявляющий развод. Не властный дракон, перед которым расступается зал.

Мужчина с лицом, из которого будто вырезали всё, кроме страха.

На руках он держал Каэля, завернутого в тёмный дорожный плащ. Мальчик был неподвижен. Слишком бледен. Его губы почти не имели цвета, а из-под края ткани по шее расползались чёрные прожилки — гуще, чем в ту первую ночь.

Арман посмотрел на Элиану.

И впервые не приказал.

Не потребовал.

Не спрятался за властью.

— Спаси его, — сказал он хрипло. — Элиана, он умирает.

Элиана не ответила сразу.

Не потому, что не услышала. Не потому, что растерялась. Слова Армана ударили по ней так резко, что на один миг всё вокруг будто провалилось в тишину: мокрая ночь за его спиной, тёмная карета у ворот, свеча в руке Миры, тяжёлое дыхание стражника на ступенях, холодный камень под босыми ногами.

На руках у Армана лежал Каэль.

Не наследник древнего рода. Не причина дворцовых споров. Не мальчик, который называл её мамой в полусне и держал её перчатку, будто это могло удержать взрослый мир от очередного предательства.

Просто ребёнок.

Неподвижный. Слишком лёгкий в руках отца. Слишком белый в темноте плаща.

Элиана сделала шаг назад, распахивая дверь шире.

— Внутрь. Быстро.

Арман двинулся сразу, но даже сейчас, в этом страшном состоянии, в его движениях оставалась привычка человека, которому все расступаются. Он вошёл в холл, прижимая сына к себе, и мокрый край его плаща задел порог. Вода тёмными каплями упала на старый пол. За ним вошёл стражник, тот самый, что спрыгнул с козел, и тут же остановился, не зная, имеет ли право переступить дальше.

Мира уже поставила свечу на стойку и метнулась к бывшему приёмному кабинету.

— Туда, госпожа?

— Да. Открой ставни. Убери всё лишнее со стола. И принеси чистые ткани.

Арман резко поднял голову.

— Не ткани нужны. Ему нужен мастер. Ему нужна сила. Его печать…

— Ему нужен воздух, покой и чтобы вы перестали спорить у него над головой.

Слова вылетели жёстче, чем она хотела, но времени смягчать не было. Каэль едва заметно шевельнулся, и из-под тёмного плаща показалась маленькая рука. Пальцы были сжаты так крепко, что ногти почти впились в ладонь.

Элиана увидела на запястье тонкий серебристый браслет.

Не детское украшение. Родовая вещь. Слишком тяжёлая для такой руки, с выгравированным знаком Вейров.

— Снимите это.

Арман посмотрел туда же.

— Это защитный браслет.

— Снимите.

— Он удерживает…

— Он может удерживать что угодно в ваших семейных книгах, но сейчас я вижу, что чёрные линии идут от него вверх по руке. Снимите.

Арман замер.

На миг его лицо стало прежним — властным, непримиримым, почти злым. Он пришёл просить, но привычка повелевать жила в нём глубже страха. Даже с сыном на руках он хотел, чтобы его слово оставалось последним.

Каэль слабо застонал.

И этого хватило.

Арман снял браслет одним резким движением и бросил на ближайшую скамью. Металл ударился о дерево с сухим звоном. В ту же секунду тёмные прожилки на запястье мальчика перестали расползаться так быстро.