Она подняла глаза.

— Вы стояли в зале и говорили со мной так, будто я пустое место, которое нужно убрать перед настоящей жизнью. Вы дали Селесте право жалеть меня при всех. Вы позволили гостям услышать, что я больше не ваша защита, не ваш дом, не ваше имя. Вы подписали моё изгнание заранее. Даже если половина документов подделана, ваш голос в зале был настоящим. Ваш выбор был настоящим.

Он побледнел, но не отвёл взгляда.

— Да.

— И если прежняя Элиана где-то слышит нас, ей от ваших новых подозрений легче не стало.

Арман сделал шаг к ней и остановился, будто сам себе запретил подходить ближе без её разрешения.

— Я не знаю, как говорить с тобой сейчас.

— Начните не с красивого.

Он закрыл глаза на короткое мгновение.

Когда открыл, в лице не было герцога. Не полностью. Остатки брони всё ещё держались, но под ними впервые было видно человека, которому неуютно в собственной вине.

— Прости.

Слово было тихим.

Слишком простым для всего, что стояло между ними.

Элиана ничего не сказала.

Арман сглотнул. Для него это движение выглядело почти невозможным.

— Не за то, что бумаги подделали. Не за то, что Селеста могла лгать. Это я ещё докажу. Или не докажу сразу. Не за совет. Не за Рейвена. За себя. За зал. За то, что смотрел на тебя и видел не женщину, а итог чужих слов. За то, что решил, будто унижение можно назвать порядком. За Каэля, которого ты слышала лучше меня. За то, что ты пришла в этот мир… — он запнулся, но продолжил, — или проснулась в нём в минуту, когда я сделал твоё первое дыхание здесь приговором.

Элиана стояла неподвижно.

Она хотела, чтобы внутри поднялась победа.

Не поднялась.

Хотела почувствовать облегчение.

Не почувствовала.

Извинение было тяжёлым, честным, неукрашенным. Именно таким, каким и должно было быть. Но оно пришло не к той точке, где можно было всё починить одним словом. Между ними лежали не только последние дни. Там были годы прежней Элианы. Каэль у запертых дверей. Записки, отобранные у ребёнка. Поддельные заключения. Зал. Кольцо в его руке. Дом на окраине, подаренный как способ убрать её с глаз.

И её собственная потеря.

Лилия.

Мир, в котором её, возможно, больше не было. Жизнь, которую она не успела закончить, люди, которых не попрощалась, имя, которое теперь приходилось прятать даже от ребёнка.

Арман смотрел на неё, не требуя ответа. И именно это было правильно. Поздно, трудно, но правильно.

— Я не могу сказать “ничего страшного”, — произнесла она наконец.

— Я не прошу.

— И не могу обещать, что когда-нибудь мне станет легко стоять рядом с вами.

— Я понимаю.

— Не уверена.

Он не стал спорить.

За дверью послышался тихий голос Каэля. Не тревожный — сонный. Мира что-то ответила ему, мягко, с привычной заботой. Этот звук напомнил Элиане, почему они всё ещё стоят здесь, почему она не имеет права уйти в собственную боль полностью, почему правда нужна не только ей.

Она взяла со стола записку матери Армана и осторожно положила рядом с книгой.

— Мы продолжим искать. Ради Каэля. Ради правды. И, возможно, ради той Элианы, которую никто не спросил.

Арман кивнул.

— Я сделаю всё, чтобы вернуть тебе то, что отнял.

Элиана медленно подняла глаза.

Вот это было уже слишком.

Не грубо. Не лживо. Но слишком просто для человека, который привык думать, что если он решил, то мир обязан подстроиться.

Она тихо сказала:

— Прощение не вернёт мне жизнь, которую вы у меня отняли.

Арман не ответил сразу.

Он стоял напротив Элианы в книжном кабинете старой лечебницы, между столом с поддельными заключениями, раскрытой книгой его матери и запиской, которая слишком точно назвала невозможное. За окном уже серел новый день, но после бессонной ночи свет казался не началом, а продолжением того же долгого, тяжёлого испытания. В нём не было свежести. Только мокрый двор, погасшие фонари у ворот, следы чужих сапог и дом, который за одну ночь стал важнее дворца.

Элиана видела, как его лицо меняется.

Не резко. Не театрально. Арман вообще редко позволял себе резкие внешние изменения, если рядом не было Каэля в опасности. Но сейчас в нём что-то осело. Слова, которые она сказала, не отскочили от его гордости, как раньше. Они вошли глубже.