— Тишина. Никакой магии Вейров рядом. Никаких амулетов, гербов, подарков, родовых вещей. Никаких людей из дворца, кроме тех, кому я позволю войти. Мира останется со мной. Ваш стражник может стоять у ворот, но не в комнате. Вы — снимете всё, что несёт печать рода, если хотите быть рядом.
Арман чуть усмехнулся, но без веселья.
— Ты приказываешь мне в моём…
Он остановился.
Элиана посмотрела на него.
— Договаривайте. В вашем чём?
Он молчал.
— В вашем доме я была женой, которую можно выставить до утра. В вашем дворце я была лишней у постели ребёнка. Здесь я — врач. Не ваша жена. Не ваша бывшая. Не часть вашего рода. Если вы хотите спасти Каэля, вы будете слушать меня как врача.
Тишина после этих слов стала почти физической.
Мира, вернувшаяся в дверях, остановилась на полуслове. Стражник в холле опустил глаза. Арман не двигался.
Элиана ждала.
Не победы. Не извинения. Просто ответа, от которого зависела возможность работать дальше.
Арман медленно снял с груди последнюю цепь — тонкую, почти незаметную, спрятанную под воротом. На ней был маленький знак Вейров. Он положил её на ткань у двери.
— Слушаю, — сказал он.
Одно слово.
Не покорное. Не мягкое. Не красивое.
Но достаточное.
Элиана повернулась к Каэлю.
Теперь мальчику стало немного легче. Не резко. Не чудом. Но лицо уже не было таким мертвенно-белым, а дыхание обрело ритм, пусть слабый и тревожный. Она осторожно коснулась его пальцев.
— Каэль, ты в безопасности. Всё лишнее убрали.
Его ресницы дрогнули.
Арман наклонился, но не стал трогать, пока Элиана не кивнула. Только тогда положил ладонь рядом с плечом сына — без перстней, без серебра, без герба. Простую ладонь отца.
— Я здесь, — сказал он.
Каэль шевельнул губами.
Звука почти не было. Но Элиана различила:
— Эли…
— Я здесь.
— Холодный… дракон…
Арман напрягся всем телом.
— Что он сказал?
— Не сейчас.
— Элиана.
— Не сейчас, — повторила она жёстче. — Он не свидетель на совете. Он ребёнок, который едва дышит. Будете вырывать из него слова — потеряете то немногое, что мы удержали.
Арман отступил.
Это далось ему трудно. Но он отступил.
Мира тихо спросила:
— Может, перенести его наверх? Там теплее.
Элиана подумала. Наверху была спальня, но узкая лестница, лишнее движение, риск потревожить. Здесь — стол, воздух, всё под рукой. Нет. Сейчас нельзя.
— Останется здесь. Но нужно убрать скамью с вещами дальше и закрыть входную дверь. Если кто-то из дворца приехал следом, не пускать.
Арман посмотрел на стражника.
— Рен, к воротам. Никого без моего приказа.
Стражник — Рен — поклонился и вышел.
Элиана услышала в его имени что-то новое, ещё не введённое в их тесный круг, но не стала задерживаться на этом. Мир расширялся сам, как только в нём появлялись люди, которым приходилось выбирать сторону.
Каэль провалился в тяжёлый сон. Не спокойный, но уже не опасно проваливающийся. Элиана сидела рядом, отслеживая дыхание, цвет лица, движение тёмных линий. Арман стоял у стены, потому что она не позволила ему нависать над столом. Мира время от времени меняла воду, приносила ткань, убирала лишнее, и каждый её шаг был тише обычного.
Через некоторое время Арман сказал:
— Он начал хуже себя чувствовать после того, как Селеста пришла к нему.
Элиана не подняла головы.
— Что именно было?
— Она сказала, что хочет помириться с ним. Что он должен принять её, потому что ты… — он замолчал.
— Потому что я ушла?
— Потому что ты больше не часть дома.
Элиана почувствовала, как пальцы сами сжались на краю стола.
Каэль, маленький Каэль, которому она оставила записку, проснулся и услышал, что она больше не часть дома. Возможно, что она не вернётся. Возможно, что его просьба ничего не значит, потому что взрослые уже всё решили.
— Продолжайте.
— Он заплакал. Не громко. Просто отвернулся. Селеста сказала, что ребёнку нужно привыкать к новой семье. Потом совет настоял на браслете. Терион сопротивлялся, но Рейвен сказал, что мягкость уже едва не погубила наследника.
— Мягкость, — повторила Элиана.
Она почти физически ощутила этот дворцовый холод: ребёнок плачет, потому что скучает и боится, а взрослые называют мягкостью единственное, что помогало ему дышать.