— Он…

— Не трогайте родовыми кольцами.

Арман замер, потом сорвал с пальца тяжёлый перстень с гербом Вейров и бросил рядом с браслетом. Другой — тоже. Снял застёжку с собственного воротника. Всё, на чём было серебро и драконья башня, оказалось на скамье, как сброшенная броня.

Только после этого Элиана позволила ему подойти.

— Говорите с ним, — сказала она.

Арман наклонился.

— Каэль.

Мальчик не ответил.

— Каэль, это отец.

Тёмные линии всё ещё пульсировали. Элиана положила ладонь рядом с рукой ребёнка, не удерживая силой.

— Каэль, слышишь? Ты в лечебнице. У Эли. Не во дворце.

Слово “лечебница” ничего не изменило.

Слово “Эли” — изменило.

Едва заметно, но изменило. Пальцы мальчика дрогнули. Не сжались, нет. Но потянулись к её руке.

Арман увидел это.

И в его взгляде мелькнуло столько боли, что Элиана почти отвернулась. Не из жалости. Из неловкости перед чужим разбитым отцовством, которое слишком долго пряталось за властью и вдруг осталось без оправданий.

— Он не должен зависеть от тебя, — сказал Арман глухо.

Элиана посмотрела на него.

— От меня? Или от единственного взрослого, который перестал причинять ему боль под видом защиты?

— Ты жестока.

— Нет. Я устала быть удобной.

Он молчал.

Каэль снова дёрнулся. Элиана наклонилась ближе, стараясь уловить, от чего именно идёт вспышка. В комнате не было родовых светильников. Не было Селесты. Не было дворцовых амулетов, кроме тех, что уже сняли. Но знак продолжал питаться чем-то.

Она оглянулась.

На скамье лежали снятые вещи: браслет, перстни, застёжка, цепочка, пряжка плаща. Они были далеко, но всё ещё в комнате.

— Мира, — сказала Элиана, не отрывая взгляда от Каэля. — Вынесите всё родовое за дверь. Не в холл, дальше. В кладовую у входа. И не касайтесь голыми руками серебряных знаков.

Мира взяла старую плотную ткань, молча собрала вещи и вышла.

Стоило двери за ней закрыться, знак на груди мальчика потускнел.

Арман медленно выдохнул.

— Родовые вещи усиливают это.

— Да.

— Но почему?

— Потому что проклятие не просто в теле Каэля, — сказала Элиана. — Оно привязано к печати рода. Возможно, каждый раз, когда вы пытаетесь защитить его силой Вейров, вы не закрываете рану, а открываете дверь шире.

Арман покачал головой.

— Родовая печать не может вредить наследнику. Она создана, чтобы…

— Чтобы защищать. Я уже слышала. Арман, посмотрите на него.

Она впервые за ночь назвала его просто по имени. Не “милорд”, не “герцог”, не “Вейр”. Имя вышло само — резкое, почти усталое. Он услышал. И, кажется, именно поэтому подчинился.

Посмотрел.

На бледное лицо сына. На тонкие тёмные линии. На то, как маленькая рука тянулась к Элиане, а не к гербу, не к браслету, не к древней силе дома Вейр.

— Ваша печать создана для наследника, — сказала она тише. — Но если кто-то привязал к ней чужую тень, она стала поводком. Каждый раз, когда вы дёргаете за него, ему больно.

Арман закрыл глаза.

— Селеста не могла.

Элиана не ответила.

Это “не могла” было не уверенностью. Это была защита от обвала. Если Селеста могла — значит, Арман привёл к сыну женщину, рядом с которой ему становилось хуже. Объявил её истинной при дворе. Унижал бывшую жену, которая пыталась говорить. Позволил совету давить. Позволил новой невесте входить в детскую, приносить подарки, улыбаться над кроватью мальчика.

Такую правду нельзя проглотить сразу.

Но Каэль не мог ждать, пока отец научится её принимать.

— Я не говорю, что знаю всё, — сказала Элиана. — Я говорю, что совпадений слишком много.

— Ты ненавидишь её.

— Нет.

Он резко открыл глаза.

— Нет?

— Я ей не доверяю. Это другое. Ненависть мешает видеть. Мне сейчас нельзя ненавидеть.

Арман смотрел на неё долго, и в этом взгляде было мучительное сопротивление. Ему было бы легче, если бы она говорила из ревности. Из обиды. Из желания отомстить. Тогда её можно было бы не слушать. Тогда всё снова стало бы понятным: отвергнутая жена обвиняет новую избранницу.

Но Элиана говорила у стола, где лежал его сын, и каждый её вывод подтверждался не словами, а дыханием Каэля.

— Что тебе нужно? — спросил он наконец.

Вопрос был правильный.

Наконец.