Я посмотрела в отражение. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Вид у него был, как всегда, безупречный и слегка раздраженный. Рубашка расстегнута на одну пуговицу, рукава закатаны — верный признак того, что он уже погрузился в режим «бизнес-акулы».

— Подождет твоя работа, — отрезала я. — Ты как себе это представляешь? Я поеду к матери одна, чтобы устроить ей допрос с пристрастием о моем новоиспеченном папаше? Без мужа? Это не обсуждается, Дамир. Ты едешь со мной. Ты эту кашу заварил, тебе и ложку держать.

Дамир тяжело вздохнул, глядя на меня своим фирменным тяжелым взглядом.

— Я не могу, Кира. У нас слияние с логистами висит на волоске. Ильдар ждет отчеты.

— Ильдар подождет. А моя нервная система — нет. Если я поеду одна, я там либо разрыдаюсь, либо разнесу мамин дом. Тебе оно надо?

Он молчал, изучая меня. Потом его взгляд скользнул ниже, на то самое бархатное платье, которое я все еще прижимала к телу. У него был глубокий вырез и разрез до бедра. Красивое. Дерзкое.

— Ты в этом не поедешь, — заявил он тоном, не терпящим возражений, кивнув на вешалку.

Я прищурилась.

— Это еще почему?

— Потому что ты едешь к маме в хрущевку, а не на прием к английской королеве. И потому что в этом платье у тебя видно… слишком много души.

— У меня красивая душа, Тагиров. И ноги тоже ничего.

— Я в курсе про ноги. Но смотреть на них буду только я. Надень джинсы.

— Еще чего!

— Кира, — в его голосе прозвучали предостерегающие нотки.

— Дамир.

Мы сверлили друг друга глазами.

Но за моим внешним упрямством и демонстративной стервозностью скрывалось кое-что еще. Я смотрела в его черные, жесткие глаза, и вместо того, чтобы злиться по-настоящему, вдруг почувствовала, как внизу живота всё сжимается в тугой, пульсирующий узел.

Ну, вот как он это делает? Раньше бы я разнесла все к чертям, что бы сделать все по своему. А сейчас, любая наша перепалка, это «бабочки в животе» и мокрые трусы.

Я остро, до дрожи в коленях хотела, чтобы он перестал говорить. Я хотела, чтобы он шагнул ко мне, грубо прижал к стене, вдавливая своим твердым телом в жесткую поверхность, и заставил меня замолчать единственным действенным способом.

Хотела чувствовать его тяжелые руки на своей талии, хотела, чтобы он смял эту дорогую ткань или сорвал её вовсе. Мне нужно было, чтобы он выбил из меня этот мандраж перед встречей с мамой, выжег страх своим весом, своей властью, своим запахом. Я хотела, чтобы он доказал, что эти ноги — и всё, что выше — действительно принадлежат только ему. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Мои губы приоткрылись, я неосознанно провела по ним языком, и дыхание сбилось, став прерывистым и тяжелым.

Дамир прищурился.

Он заметил. Конечно, он заметил.

Его взгляд изменился мгновенно — из раздраженно-делового он стал темным, тягучим, сканирующим.

Да… иди ко мне. Возьми меня…

Дамир медленно оттолкнулся от косяка. Воздух между нами наэлектризовался так, что, казалось, искры посыплются. Он сделал шаг ко мне — хищный, плавный, неотвратимый.

Господи боже мой. Как я раньше без него жила…

— Ты нарываешься, жена, — прорычал он тихо, вибрирующим баритоном, от которого у меня мурашки побежали по внутренней стороне бедер.

Я вспыхнула, чувствуя, как жар заливает лицо, но взгляда не отвела. Я буквально чувствовала фантомное касание его рук на своем теле.

В этот момент из гостиной донесся бодрый голос Ильдара, разрушая густую, пропитанную эротикой атмосферу, как кирпич, брошенный в витрину:

— Эй, голубки! Вы там долго еще ворковать будете? Кофе остывает, а графики сами себя не нарисуют!

Я разочарованно выдохнула, чувствуя, как реальность возвращается, окатывая холодной водой.

— О, слышишь? Твой друг пришел. Отлично.

Я бросила платье на кровать и подошла к Дамиру вплотную, почти касаясь его грудью. Подняла руки и начала поправлять воротник его рубашки, намеренно касаясь пальцами горячей кожи на его шее.

— Иди и скажи ему, что у тебя сегодня выходной. Семейные обстоятельства. Форс-мажор. Жена в истерике… или в экстазе. Выбери любой вариант.

Дамир перехватил мою руку, сжимая запястье своими длинными пальцами. Он поднес мою ладонь к своим губам, не отрывая от меня взгляда, полного обещаний, от которых у меня снова перехватило дыхание.

— У меня не бывает выходных, Кира.