— Я серьезно, Ветрова, — он взял меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. Хватка была жесткой, властной. — Если кто-то из них скажет хоть слово в твой адрес — я за себя не ручаюсь. Так что веди себя так холодно, чтобы они инеем покрылись. Поняла?

— Я буду Снежной Королевой, — пообещала, убирая его руку. — Поехали. А то сотрудники там на улице скоро витрину протрут носами от любопытства.

Он коротко, криво усмехнулся — первый раз за вечер.

— Пусть смотрят. Им полезно.

Дамир развернулся и пошел к выходу, на ходу доставая телефон. Я пошла следом, кутаясь в его пиджак, который пах им так сильно, что кружилась голова. Раунд остался за мной. Но я понимала: вечер будет тяжелым. Очень тяжелым.

Эта женщина меня доканает. В могилу сведет.

Я выжимал педаль газа, лавируя в вечернем потоке, и чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение, смешанное с привычной уже тревогой. Мой идеально выверенный план трещал по швам. Снова.

— Ты уверена? — спросил я, не отрывая взгляда от дороги.

— Да, — голос Киры звучал виновато и тихо. Она сидела рядом, все так же кутаясь в мой пиджак, и судорожно перебирала содержимое крохотного клатча, который ей всучили в салоне. — Там только помада и телефон. Я… я перекладывала вещи из худи, когда меня торопили, и, видимо, косметичка осталась на столике у зеркала.

С силой сжал руль, чувствуя, как кожаная оплетка скрипит под пальцами.

Я рассказывал о бабушке?

Так вот, Кира была абсолютно такой же. Только у нее не было старческой деменции. У нее была катастрофическая, детская безалаберность, помноженная на упрямство.

— У меня сахар пять и пять был полчаса назад, — пробормотала она, заметив, как напряглись мои плечи. — Может, обойдется? Там же ужин, я просто не буду есть углеводы…

— А если стресс? — резко перебил я. — Если Регина что-то ляпнет, и у тебя скакнет адреналин? Или алкоголь? Ты понимаешь, что мы едем не в кино, а в серпентарий?

Она замолчала. Я бросил быстрый взгляд в ее сторону. Она побледнела. Не так сильно, как в ту ночь, но ее руки, сжимающие проклятый бесполезный клатч, мелко дрожали. То ли от страха, что я буду орать, то ли гипогликемия уже начинала передавать свои «приветы».

— Мне… мне уже немного не по себе, — призналась она шепотом, отворачиваясь к окну. — Руки трясутся.

Я выругался сквозь зубы. Громко, грязно, так, как не положено генеральному директору.

Визг тормозов заставил водителя соседней машины испуганно шарахнуться в сторону. Я резко выкрутил руль, разворачиваясь через две сплошные. Плевать на штрафы. Плевать на правила.

— Мы возвращаемся, — отрезал я.

— Мы опоздаем, — пискнула Кира. — Дамир, начало в семь. Уже без пятнадцати. Пока доедем обратно, пока заберем, пока вернемся… Это час, не меньше! Твой отец нас расстреляет.

— Пусть расстреливает, — рыкнул я, вдавливая газ в пол. — Это лучше, чем ты рухнешь в кому лицом в салат на глазах у всей бизнес-элиты Москвы. Тогда нас точно запомнят, но не так, как я планировал.

Обратная дорога казалась вечностью.

В салоне уже было темно и закрыто, но я так долбил в стеклянную дверь, что охранник, наверное, решил, что начался штурм. Когда заспанный администратор вынес нам забытую косметичку, я был готов убивать.

Кира сделала замер прямо в машине.

— Четыре и два, — выдохнула она, быстро доставая шприц-ручку и ампулу с глюкозой на всякий случай. — Падает. Ты был прав.

Она жадно съела конфету, которую выудила из недр своей косметички. Я смотрел на это и думал, что моя жизнь превратилась в какой-то безумный квест по поддержанию жизнедеятельности этой невыносимой блондинки.

— Прости, — сказала она, когда мы снова мчались в сторону центра. Она уже не дрожала, в голубые глаза вернулся блеск. — Я просто… переволновалась из-за платья, из-за тебя, из-за всего этого цирка.

— Замолчи, Ветрова, — устало бросил я. — Прошу, просто замолчи.

Мы опоздали ровно на час.

Шестьдесят минут.

В мире большого бизнеса опоздание на пятнадцать минут — это неуважение. Опоздание на полчаса — оскорбление. Опоздание на час — это декларация войны или… демонстрация абсолютной власти.

Подъезжая к парадному входу отеля «Ритц», я видел, что красная дорожка уже пуста. Все гости внутри. Фотографы, скучающие у входа, уже собирали аппаратуру, но, увидев мой «Гелендваген», встрепенулись, как стая стервятников.