У меня больше не было мягкого взгляда. Волосы я носила собранными высоко, чтобы не мешали работать. Вместо нежных платьев — темные практичные юбки, плотные корсеты без украшений, белые халаты, которые к концу дня чаще становились серыми, красными или зелеными, в зависимости от того, что именно сегодня пыталось убить жителей Истхейвена.

На левом запястье больше не было браслета Черного Пламени.

Только тонкий шрам.

Почти незаметный.

Я оставила его не потому, что не могла убрать. Могла. Я была достаточно сильной целительницей, чтобы стереть с кожи след от ожога.

Но память иногда полезнее гладкой кожи.

— Госпожа Адель, — Лина переминалась у стола. — Там в приемной Марта с сыном. У него опять живот.

— Он опять ел ягоды возле старого колодца?

— Говорит, нет.

— Значит, ел.

— Почему вы так уверены?

— Потому что дети, мужчины и драконы одинаково плохо врут, когда считают себя умнее всех.

Лина задумалась, потом кивнула, будто я только что раскрыла ей тайну устройства мира.

Я сняла испачканные перчатки.

— Дай ему угольный настой. Марте скажи, что если она еще раз позволит сыну есть светящиеся ягоды, я выпишу счет не за лечение, а за лекцию о материнской бдительности. Лекция будет длинной и дорогой.

— Да, госпожа.

Она убежала.

Я прошла из малой операционной в коридор.

Моя лечебница просыпалась с рассветом и редко засыпала раньше полуночи. Двухэтажное каменное здание на центральной улице Истхейвена когда-то было заброшенным домом сборщика налогов. Местные обходили его стороной: говорили, там по ночам стонут стены, а в подвале кто-то скребется.

Стены действительно стонали — от сырости.

В подвале скреблись крысы.

И то и другое оказалось проще выгнать, чем дворцовое презрение из памяти.

Теперь на первом этаже располагались приемная, две операционные, травная комната, кухня для настоев и мой кабинет. На втором — палаты. Обычные, семейные и одна дорогая закрытая, для тех, кто мог позволить себе страдать на чистом белье под охранными рунами.

Во дворе стояла баня для очищения после проклятий, сарай для припасов и теплица, где росли целебные травы, капризные настолько, будто их воспитывали при дворе.

На вывеске над входом было написано:

ЛЕЧЕБНИЦА СВЕТЛОГО КЛЮЧА

Хозяйка — Адель Вейра

Оплата вперед при угрозе побега, смерти или высокомерия

Последнюю строку я добавила после того, как один столичный купец попытался уйти, не расплатившись, потому что «дама-целительница наверняка поймет положение дел».

Дама-целительница поняла.

Через неделю он прислал деньги, извинения и ящик дорогого вина.

Вино оказалось посредственным. Извинения тоже. Деньги я оставила.

— Госпожа!

Из приемной донесся голос моей экономки.

Если Лина была сердцем лечебницы, то госпожа Берта — ее железной печенью. Она переваривала жалобы, счета, родственников пациентов, поставщиков, городских чиновников и мое настроение. Широкая, седая, с лицом женщины, которая могла заставить призрака заплатить за испачканную простыню.

— Что еще? — спросила я, выходя к стойке.

В приемной было шумно. На лавках сидели трое шахтеров с ожогами от подземного газа, беременная жена мельника, старый охотник с рукой в перевязи и Марта, которая прижимала к себе зеленоватого сына. Тот выглядел так, будто светящиеся ягоды собирались светиться обратно.

Берта стояла за стойкой с журналом записей.

Перед ней нервно топтался мужчина в дорогом плаще. Слишком дорогом для Истхейвена и слишком пыльном для столицы.

— Госпожа Адель, — он поспешно поклонился. — Мне сказали, вы лучшая целительница в городе.

— Вам сказали правду. Что случилось?

— Моя жена…

— Рожает? Отравилась? Проклята? Укусил оборотный хорек?

Он моргнул.

— Нет. У нее мигрень.

В приемной стало тихо.

Даже зеленый мальчик перестал стонать.

Я посмотрела на шахтеров. Один из них держал обожженную руку так, будто кожа на ней собиралась уйти отдельно от хозяина. Потом на беременную женщину, которая сжимала живот и дышала через зубы. Потом на охотника, у которого под повязкой явно шевелилось что-то лишнее.

— Мигрень, — повторила я.

Мужчина вспотел.

— Очень сильная. Она не переносит шума.

— Тогда передайте жене, что ей повезло не сидеть в моей приемной.

Берта кашлянула в кулак. Подозрительно похоже на смешок.

— Но я готов заплатить, — поспешил мужчина.

— За срочный выезд к мигрени?

— Да.

Я назвала сумму.

Он оскорбился всем лицом сразу.

— Это грабеж!

— Нет. Грабеж — это когда у вас забирают деньги и не лечат. Я же предлагаю честную сделку: вы платите безумную сумму, я бросаю людей, которым действительно нужна помощь, и иду гладить вашу жену по вискам.

Шахтеры заржали.

Мужчина покраснел.

— Вы грубы.

— Я занята.

— Я пожалуюсь в городскую управу.

Берта подняла взгляд от журнала.

— Можете сразу мне. Я двоюродная сестра главы управы и жена его кредитора.