Я смотрела на неё: на круглую, ссутулившуюся спину, на толстые пальцы, мелькавшие над вязанием с какой-то отчаянной скоростью, на чуть покрасневший кончик носа. И чувствовала, как внутри, где-то глубоко под рёбрами, в том месте, где у нормальных людей, вероятно, живёт терпение, а у меня, видимо, никогда не жило, медленно, тяжело, неостановимо поднимается злость.
Не Лиззина злость, нет. Лиззи, если судить по обрывкам памяти, была тихой и покорной. Моя злость была родом из двадцать первого века, из офисных планёрок и ночных смен, из разговоров с бывшими, из пустых холодильников и огромных квитанций за ЖКХ. Та самая горячая ярость, которая в прошлой жизни заставляла меня вставать, когда хотелось лечь, и говорить, когда правильнее было бы промолчать.
Занят. Чрезвычайно занят. В первый день.
Мы тряслись двое суток по разбитым шотландским дорогам в скрипучем гробу на колёсах. Матушка с её больными ногами и отёкшей спиной еле дошла от кареты до крыльца. А он чрезвычайно занят. Надеется увидеть нас за ужином.
Хоть бы в первый день. Хоть бы для виду. Хоть бы на десять минут спуститься, сесть напротив, взять чашку чая, спросить, как мы доехали, сказать что-нибудь вежливое, пустое, необязательное. Хотя бы сделать вид, что мы не пыль, не обуза, не досадная повинность, которую он тащит из приличия, скрипя зубами.
Нет. Чрезвычайно занят.
Ну что ж.
Я встала с кровати, подошла к той, на которую бросила шляпку, взяла её и надела, не торопясь расправляя ленты и глядя на своё отражение в бронзовом зеркале – рыжие пряди, веснушки, серое заштопанное платье, упрямо сжатый рот. И спокойно, очень отчётливо подумала: нет. Вот этого не будет.
Сидеть в отведённом углу, благодарно жевать печенье, ждать ужина и радоваться, что нас вообще пустили, – не будет. Лиззи, может быть, так бы и поступила. Но Лиззи больше нет. А я есть.
— Матушка, — сказала я, и мой голос, к моему собственному удивлению, прозвучал не сердито, а весело, почти звонко, тем самым тоном, которым в прошлой жизни я разговаривала с арендодателями, налоговой и бывшим мужем, — а знаешь что? Вели отнести чай в беседку. В ту, в розовом саду. Мы не станем сидеть в комнате.
Она подняла на меня глаза, с остатками той поспешной бодрости, которой только что пыталась прикрыть обиду.
— Лиззи, но ведь он сказал…
— Он сказал, что занят, — перебила я мягко, но так, что матушка сразу замолчала. — Мы тоже заняты. Мы заняты чаем. В его прекрасном розовом саду, который, между прочим, именно для этого и существует.
Мне было абсолютно всё равно, что подумает лорд Уинтерботтом, если увидит из окна своего кабинета, где он так чрезвычайно занят, двух нежеланных гостий, усевшихся в его беседке с его серебряным чайником, его шортбредом и его сливками.
Пусть думает. Пусть поднимает свою безупречную левую бровь. Дом у него огромный, сад прекрасный, богатство – немыслимое. Ничего, потеснится. Я не собиралась три месяца прятаться по углам и извиняться за собственное существование.
— Пойдём, мама, — я протянула ей руку, и она взяла её, привычно обхватив моё запястье тёплыми распухшими пальцами. — Я помогу тебе дойти. Возьми спицы, будешь вязать на воздухе.
Матушка уже поднималась с тахты, кряхтя и тяжело опираясь на мою руку, уже совала спицы за пояс, уже подхватывала корзинку с вязанием.
И мы пошли по длинному коридору северного крыла, мимо высоких закрытых дверей, за которыми прятались чужие пустые комнаты, мимо портретов надменных предков, смотревших на нас со стен с тем же тщательно выдержанным, фамильным, видимо, неодобрением, мимо окон, за которыми в предвечернем золотом свете цвёл чужой розовый сад.
Именно туда я и собиралась выйти, усесться в беседке и пить чай так, будто всё это принадлежало мне. Потому что, собственно, а почему бы и нет.
В беседке было хорошо. Так хорошо, как мне, пожалуй, не было ни разу за все три месяца жизни в этом веке, в этом теле, в этой чужой судьбе, которую я не выбирала.
Тёплый густой воздух, напитанный розовым запахом, стоял почти неподвижно и обволакивал всё вокруг. Косые предвечерние лучи лежали на кованом столике длинными золотыми полосами. Чай в тонких фарфоровых чашках остывал медленно. А шортбред – тот самый шортбред оказался ещё вкуснее, чем обещал его запах, и я съела три куска, прежде чем вспомнила, что Лиззи, вероятно, не стала бы есть с таким неприличным, голодным, почти звериным удовольствием.
Впрочем, матушка ничего не заметила: она вязала, уютно постукивая спицами, и одновременно рассказывала что-то про соседку миссис Кэмпбелл и её несносных кур.
За ажурной решёткой беседки покачивались розы, гудели пчёлы, и всё это вместе – чай, масло, солнце, запах, тихий стук спиц – было так невыносимо, так отчаянно мирно, что мне на секунду захотелось остаться здесь навсегда и больше никогда не возвращаться в сырую, протекающую, пропахшую овсянкой спальню Лиззи Макгрегор.
Я допила чай, поставила чашку на блюдце, откинулась на спинку кованого стула и посмотрела на матушку.
Она вязала и улыбалась своим мыслям, и в этой улыбке, в этом мирном круглом лице, склонённом над петлями, было столько застарелой, въевшейся в каждую морщинку покорности, что злость, притихшая было за чаем, снова шевельнулась внутри.
— Мама, — сказала я.