Я сидела рядом с матушкиной кроватью, держала её за мягкую руку, подносила к носу пузырёк с солями и испытывала – к стыду своему, к подлому, гадкому, непростительному стыду – облегчение. Потому что если матушка больна, значит, мы не спустимся к завтраку. Значит, не придётся сидеть за тем столом, напротив того человека и делать вид, будто ничего не случилось.
Облегчение, разумеется, продлилось недолго. К полудню матушка задремала, а я осталась сидеть в тишине, в большой светлой комнате с тремя огромными окна в сад, и тишина эта постепенно стала давить.
Не так чтобы слишком много развлечений было у женщин девятнадцатого века, особенно у таких, как Лиззи: незамужних, бедных, гостящих в чужом доме на птичьих правах. Замужняя дама могла хотя бы выехать с визитом, принять гостей, распорядиться по хозяйству, написать десяток писем и почувствовать себя при деле. А незамужней девушке двадцати лет полагалось сидеть, вышивать крестиком и ждать. Ждать, пока жизнь случится сама, потому что инициатива у девушки девятнадцатого века была средством крайним и не рекомендованным.
Попыталась вышивать – уколола палец трижды и бросила. Попыталась читать, но единственная книга в комнате оказалась сборником проповедей, от которого хотелось выть. Посидела ещё. Послушала, как матушка похрапывает. Посмотрела в окно. Посмотрела на потолок. Посмотрела в зеркало на своё веснушчатое рыжее скучающее лицо.
Наконец, не выдержав, я нашла повод сбежать: сказала проснувшейся матушке, что схожу на кухню попросить для неё бульон и вышла, испытывая облегчение от того, что дверь за спиной закрылась.
Когда я вернулась с подносом, на котором стояла чашка бульона и лежал ломоть свежего хлеба, матушкина кровать была пуста. Одеяло откинуто, подушка примята, корзинка с вязанием исчезла.
Неугомонная, подумала я, ставя поднос на столик. Час назад лежала при смерти, хваталась за сердце, а теперь, видимо, ожила, подхватила спицы и отправилась либо в сад, либо к дядюшке, либо, зная её, и туда и туда одновременно.
Я постояла у окна, глядя на залитый полуденным солнцем розовый сад, и подумала про розы. Их очень не хватало в нашей комнате. Я решила спуститься и срезать несколько роз. На туалетном столике нашёлся маленький костяной ножик для писем. Покрутив его в пальцах и решив, что сгодится, я спустилась в сад.
Я шла по гравийной дорожке, выбирая кусты и прикидывая, какие лучше – белые или алые, – и остановилась у высокой шпалеры с тёмными розами, почти чёрными по краям лепестков. Наклонилась, примерилась ножиком к стеблю – и тут услышала голоса.
Два голоса. Его и её. Они приближались по параллельной дорожке, за живой изгородью.
— …вчера вечером, — говорил лорд Эдвин. — Ваша дочь пришла ко мне в кабинет. Одна. В десятом часу вечера. Без сопровождения, без предупреждения, без какого-либо…
Я медленно, осторожно присела за кустом, убирая юбки и прижимая к себе дурацкий костяной ножик, потому что неловких ситуаций мне уже хватило на ближайшие лет десять.
— Я уверена, она не имела в виду ничего предосудительного, — промямлила матушка. — Она ведь больна, вы знаете, нервическое расстройство, рассеянность, она, верно, забыла который час, или заблудилась, дом такой большой…
— Леди Макгрегор, — перебил он мягко, но так, что матушка замолчала на полуслове, — ваша дочь не заблудилась. Ваша дочь целенаправленно пришла ко мне в кабинет, вступила в разговор и испортила документ, имеющий юридическую силу. Это, при всём моём уважении, не рассеянность.
— Я полагаю, — продолжил он, и шаги их приближались, гравий хрустел, а я пригнулась ещё ниже, — что Элизабет давно пора выдать замуж. Это решит многие… затруднения. Я пригласил лорда Фицуильяма на обед сегодня. Он вдовец, состоятельный, ищет жену. Думаю, имеет смысл их познакомить.
Они прошли мимо, совсем близко. Что ж. Замуж так замуж.
Надеюсь, этот лорд Фицуильям хотя бы вполовину так же хорош собой, как дядюшка, но не такой зануда.
Ещё и маме пожаловался. Сходил, доложил, изложил. Н-да. Впрочем, по правде, винить его было трудно, и я, сидя за кустом, сквозь стыд, обиду и злость это понимала.
Не стоило идти к нему. Не стоило, не стоило, не стоило. Я никак не могла привыкнуть к тому, что девушкам здесь нельзя вообще ничего. Нельзя ходить одной. Нельзя говорить громко. Нельзя высказывать мнение, которое не спрашивали. Нельзя появляться в кабинете мужчины после захода солнца. Нельзя, нельзя, нельзя – список был бесконечный, и каждый день я натыкалась на новое «нельзя».
В книжках, которые я читала в прошлой жизни, лёжа на диване с телефоном, попаданки вели себя иначе. Дерзили королям, ставили на место герцогов, рубили правду-матку, ломали устои – и все вокруг только восхищённо ахали и немедленно влюблялись.
А тут – вот. Реальность.
Я выждала, пока шаги стихнут, выбралась из-за куста, отцепила юбку от колючек, отряхнулась и пошла в комнату, забыв про розы.