Бедная родственница Страница 51 из 88
Скорость
7
Главы
0%
Страница 51 из 88

Что это были за дела, почему они вдруг возникли посреди визита, длившегося меньше двух суток, и неужели эти дела не могли потерпеть ещё хотя бы час, пока я дослушаю историю про кошку Клементину, — всё это осталось за пределами объяснений. И судя по выражению его лица, за пределами объяснений и останется.

Я хотела спорить. Честное слово, хотела. Но в этот момент вдруг ясно поняла, что спорить не стану — не потому, что он прав, а потому, что он уже всё решил и смысла в споре не было.

— Хорошо, — сказала я, потому что ничего умнее всё равно не придумала.

Я повернулась к Эндрю.

— Было очень приятно, мистер Грант, — сказала я и слегка присела, как полагалось.

— Мне тоже, — выдавил он. — Очень. Мисс Макгрегор. Очень-очень.

Лорд Уинтерботтом, стоявший в трёх шагах от нас и наблюдавший эту сцену словно случайно оказался свидетелем чего-то глубоко частного и глубоко ему неинтересного, чуть отвернул голову.

Я кивнула мистеру Гранту, развернулась и пошла к дому.

Дядюшка пошёл рядом. Молча. Руки за спиной. Подбородок чуть приподнят. Взгляд прямо перед собой. Идеальная осанка, идеальная выдержка, идеальное, безупречное, абсолютно невыносимое молчание.

Прощание с хозяевами заняло ровно столько, сколько требовали приличия, — ни минутой больше. Маргарет обняла меня, Кэролайн пожала мне руку и шепнула на ухо: «Напишите, дорогая, непременно напишите, я буду ждать»; кузина кивнула мне сквозь дрёму; Малькольм пожал руку лорду Уинтерботтому и сказал что-то про лошадей; мистер Грант стоял чуть поодаль, у крыльца, и смотрел на меня так, как смотрят люди на поезд, в который не успели сесть, — с тоской, с недоумением и с тем упрямым, иррациональным чувством, что, может быть, поезд ещё остановится.

Поезд не остановился.

Мы наконец сели в карету, дверца за нами захлопнулась, и Кэмпбелл-хаус с его псами, яблонями, румяным мистером Грантом и сладкоречивыми дамами начал плавно отъезжать назад.

Дядюшка молчал.

Я тоже молчала. Сначала из принципа — пусть, думаю, помучается, раз вытащил меня из-под яблонь без объяснения причин. Потом из любопытства — интересно, кто же из нас сдастся первым.

Минут через двадцать он всё-таки заговорил.

— Как вам мистер Грант? — спросил он, и спросил так ровно, так нейтрально, с такой подчёркнуто светской небрежностью, как будто интересовался у меня погодой за окном или, в крайнем случае, тем, не дует ли мне из щели, которая, кстати, действительно дула.

Я не сразу ответила. Я подумала. Я честно попыталась сформулировать своё впечатление от мистера Гранта так, чтобы оно одновременно было и правдивым, и приличным, и не слишком откровенным.

— Я не успела толком понять, — сказала я наконец.

— Но что-то же вы поняли.

Я повернулась к окну, потом к нему, потом снова к окну, потому что смотреть на лорда Уинтерботтома, когда он задавал прямые вопросы, было выше моих сил — у него в такие минуты делалось особое лицо, очень спокойное и очень внимательное, и под этим лицом отчего-то ужасно хотелось ёрзать на сиденье, как школьница, забывшая выучить географию.

— Он молод, — сказала я.

— Именно, — произнёс лорд Уинтерботтом, и в голосе у него мелькнуло что-то вроде удовлетворения — не громкого, не явного, а такого тихого внутреннего «ага», которое люди произносят, когда собеседник сам, по доброй воле, говорит ровно то, что они и хотели от него услышать. — Именно об этом я и хотел с вами поговорить, Элизабет, и именно по этой причине, не скрою, я несколько… поторопил наш отъезд.

Я приподняла бровь — так, чтобы он заметил, но не настолько, чтобы это выглядело дерзостью; в этом веке всё было в дозировках, всё в полутонах, и даже бровь нужно было поднимать ровно на ту высоту, какую допускали приличия.

— Мистер Грант, — продолжил он, не глядя на меня, а глядя куда-то поверх моего плеча, на ту самую щель в карете, которая дула, — очень молод. Это, разумеется, не порок; молодость, как известно, проходит, и обычно проходит быстрее, чем мы успеваем ею воспользоваться. Но, помимо молодости, мистер Грант, к сожалению или к счастью — это уж как посмотреть, — отличается ещё и редкой, почти первозданной наивностью, какую сегодня нечасто встретишь в людях его возраста и сословия, и которая в обычной жизни производит впечатление обаятельное, а в браке — губительное.

Я слушала молча, потому что, во-первых, перебивать дядюшку в таких монологах было себе дороже, а во-вторых, мне самой было любопытно, к чему он клонит и насколько далеко позволит себе зайти.