Бедная родственница Страница 24 из 88
Скорость
7
Главы
0%
Страница 24 из 88

Эдвин слушал тоже. Лицо оставалось непроницаемым, но я заметила, как он чуть сжал челюсть.

— У меня в этом году сгнило больше трети запасов, — произнёс он ровно, не жалуясь, а констатируя, как констатируют убытки в бухгалтерской ведомости. — Зерно не успевают вывозить. Я отправляю во Францию, но судоходство в нынешнем виде… — он чуть поморщился, — кораблей не хватает. Маршруты ненадёжны. Половина груза приходит с плесенью.

Кэмпбелл нахмурился. Леди Драммонд подалась вперёд.

— Как я вас понимаю, лорд Уинтерботтом, — сказала она с искренним чувством. — У меня та же беда. Зерно гниёт, корабли опаздывают, убытки растут. Как много у нас общего.

Она произнесла это с лёгким нажимом на последнюю фразу и посмотрела на Эдвина так, что смысл прочитывался без труда: общие земли, общие проблемы, общее будущее, стоит только протянуть руку. Эдвин вежливо кивнул и промокнул губы салфеткой.

И тут я не выдержала.

— Простите, — сказала я, и все четверо повернулись ко мне, включая матушку, которая перестала шевелить пальцами и замерла, учуяв неладное. — Если у вас так много ячменя и зерна, и вы не успеваете его вывозить, и оно гниёт… почему бы не открыть производство виски?

Кэмпбелл моргнул. Леди Драммонд приподняла бровь. Матушка тихо втянула воздух сквозь зубы. Эдвин поставил бокал на стол и посмотрел на меня.

— Шотландский виски — это же… — я запнулась, подбирая слово, и чуть не сказала «бренд», но вовремя прикусила язык, потому что слово «бренд» в девятнадцатом веке, скорее всего, означало что-нибудь про клеймение скота, и сказала вместо этого: — …это имя. Репутация. Шотландский виски знают везде.

Вообще-то, подумала я, знают ли его везде именно сейчас, в этом конкретном десятилетии, я не имела ни малейшего представления. Но сам принцип казался мне здравым.

— Ячмень перерабатывается в виски, — продолжила я, чувствуя на себе пять пар глаз, считая горничную у двери. — Вместо того чтобы гнить на складе или плесневеть на корабле, зерно можно превращать в продукт, который не портится, который дорожает со временем и который можно хранить годами. Это… рациональнее.

Я понятия не имела, как именно делают виски. Знала только, что из ячменя — точно из ячменя, потому что у меня была аллергия на танины, и всё, что связано с виноградом, я не пила: ни вино, ни коньяк, ни граппу. Зато от пшеничной водки и ячменного виски голова не болела, и я пила их с чистой совестью, и именно благодаря этой аллергии знала наверняка, что виски делают из зерна, а не из винограда, и считала это единственным полезным знанием, которое дала мне моя непереносимость.

Леди Драммонд опустила вилку.

— Молодость, — произнесла она, и в мягком голосе прорезалась тонкая острая нотка. — Что с неё взять. Юные девушки ещё не понимают, что им не следует вмешиваться в дела, в которых они ничего не смыслят. — Она промокнула губы салфеткой и добавила с лёгкой улыбкой: — Впрочем, когда я была молода, я себе подобного не позволяла.

Она сказала это ровно со спокойной взрослой снисходительностью, которая должна была поставить меня на место мягко и окончательно. И я должна была смутиться, опустить глаза, пробормотать «простите» и замолчать. Так поступила бы Лиззи.

Но я вспомнила старый фильм, который смотрела на диване, под пледом, с третьей чашкой чая, в той жизни, которая осталась за тридевять. «Мемуары гейши». И реплику, которая тогда заставила меня расхохотаться и чуть не подавиться печеньем.

— Может вы просто не помните, — сказала я, глядя леди Драммонд прямо в глаза и улыбаясь самой вежливой, самой кроткой, самой Лиззиной из всех своих улыбок, — это ведь было очень-очень-очень-очень давно.

За столом стало тихо. Леди Драммонд медленно опустила салфетку. Улыбка сползла с её лица и в тёмных глазах мелькнуло нечто такое, от чего мне стоило бы испугаться, но я не испугалась, потому что в Саратове, в бухгалтерии, я пережила начальницу Тамару Петровну, а после Тамары Петровны меня не пугало уже ничто.

Кэмпбелл закашлялся в салфетку. Матушка закрыла глаза и беззвучно пошевелила губами, призывая на помощь, видимо, всех святых сразу.

А Эдвин — дядюшка Эдвин улыбнулся. Не приподнял уголок рта, не дрогнул губами, а улыбнулся по-настоящему. Почти незаметно, но я успела поймать его улыбку, поймала и спрятала, потому что она мелькнула и погасла, и лицо его снова стало непроницаемым, но было поздно: я видела, как у лорда Уинтерботтома дрогнули губы, как морщинки разбежались от уголков глаз, как на одно мгновение всё это холодное лицо стало тёплым и живым.

Я отвела глаза, взяла вилку и принялась за пирог. Внутри разливалось дурацкое, неуместно тепло.

Ответ, конечно, был из фильма про гейш, снятого в Голливуде в две тысячи пятом году. Но здесь, за этим столом, в этом веке, среди серебра и свечей, он прозвучал так, будто я оттачивала его всю жизнь.

Лиззи бы гордилась. Если бы знала.