В четыре я задремала, уронив голову на край кровати, и проснулась от того, что его рука лежала у меня на волосах. И я не знала, коснулся ли он меня сознательно или рука упала сама во сне, и мне, наверное, следовало убрать её, отодвинуться, встать, но я не убрала. Посидела так минуту, две, чувствуя тяжесть его ладони на макушке, горячие пальцы в Лиззиных рыжих волосах, и сердце колотилось, и горло перехватило, и я осторожно, медленно выпрямилась, и его рука соскользнула обратно на подушку.
Жар чуть спал. Я проверила лоб — всё ещё горячий, но уже не обжигающий, не тот бешеный сухой огонь, что был четыре часа назад. Дыхание выровнялось, стало глубже и тише. Он спал.
Лекарь приехал в половине шестого утра, мокрый и злой, с саквояжем в руках и недовольным выражением, что подняли с постели ради того, что он вероятно считал пустяком. Прошёл к кровати, пощупал пульс, заглянул в горло, задрал рубаху, послушал грудь, приложив к ней ухо, и выпрямился.
— Обыкновенная простудная лихорадка, — объявил он, моя руки в тазу. — Ничего опасного. Покой, обильное питьё, тёплые компрессы. Через два-три дня встанет.
Тёплые компрессы. Я всю ночь клала холодные. И спирт. И открытое окно. Я посмотрела на лекаря, на его уверенное сонное лицо, и прикусила язык. В девятнадцатом веке, напомнила я себе, врачи ещё пускали кровь и прописывали ртуть. Спорить с ним было бесполезно и опасно.
— Благодарю, доктор, — сказала я и вышла на слабых ногах.
Коридор качнулся у меня перед глазами. Стены поплыли, пол мягко ушёл из-под ног, и я упёрлась правой рукой в дверной косяк, пережидая головокружение. Руки пахли виски. Платье было измято и влажно от воды, которую я проливала всю ночь. Волосы выбились из-под шпилек и висели рыжими сосульками вдоль лица.
Я дошла до нашей комнаты, вошла, закрыла дверь и легла на кровать прямо в платье, прямо в туфлях, прямо так, и уснула мгновенно, провалившись в сон, как в колодец.
Последнее, что я подумала, засыпая: его горячая тяжелая рука на моих волосах. Просто упала во сне. Просто.
Матушка разбудила меня к обеду, потому что обед в этом доме пропускать было нельзя. Не потому что кто-то запрещал, а потому что здесь так жили, по расписанию, по часам, завтрак-обед-ужин, как в детском саду, как в санатории, как в армии, и если ты не спустился к столу — значит, либо умер, либо при смерти, либо у тебя должна быть очень, очень веская причина.
У меня веской причины не было. У меня были красные глаза, мятое платье и четыре часа сна, но это, по здешним меркам, причиной не считалось.
Я умылась, переоделась, приколола волосы, стараясь не смотреть в зеркало, потому что зеркало показывало существо, которому место не за обеденным столом, а в склепе, и спустилась.
Обедали вдвоём. Стол, рассчитанный на двенадцать персон, был накрыт на два прибора, и мы с матушкой сидели друг напротив друга, как два островка посреди белой крахмальной пустыни, и ложки звякали о фарфор, и матушка ела сосредоточенно, по-деловому, а я ковыряла рагу и зевала.
— Скажите, — обратилась я к горничной, подливавшей воду, — как здоровье лорда Уинтерботтома?
— Лорду лучше, мисс, — ответила та, не поднимая глаз. — Утром выпили бульон, жар спал, к вечеру обещались встать.
Вот и славно. Не вирус, не воспаление лёгких. Обыкновенная простуда, даже в девятнадцатом веке обыкновенная, и крепкий организм справился за ночь. Или за ночь и штук двадцать холодных компрессов, но об этом я предпочитала не думать и за авторством своего ночного подвига не гналась.
Матушка дождалась, пока горничная отойдёт к буфету, и только тогда негромко заговорила, не поднимая глаз от тарелки.
— Лиззи, — сказала она, — я не стану делать вид, что ничего не произошло. Ты провела ночь у постели неженатого мужчины. Всю ночь. До утра.
Она отрезала кусочек мяса, положила в рот, прожевала и продолжила:
— Прислуга видела. Прислуга всегда видит. И прислуга всегда говорит.
— При мне была служанка, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Всю ночь. Она сидела в кресле. Она может подтвердить.
— Я знаю, что была служанка, — сказала матушка. — Именно поэтому мы сейчас разговариваем за обедом, а не укладываем вещи. И именно поэтому — и потому что я знаю тебя, Лиззи, знаю хорошо, и ничего дурного не подумала, именно поэтому я не подняла этот разговор раньше. Но больше так делать нельзя. Ты понимаешь?
— Понимаю, матушка, — сказала я и опустила глаза в тарелку.
Понимаю. Конечно. Разумеется. Ничего дурного не подумала. Знает меня хорошо.
Я медленно подцепила вилкой кусок моркови и отправила в рот.
Ничего ты не знаешь, матушка. Совсем ничего.
Я зевнула, прикрыв рот ладонью, доела рагу и отложила вилку.