— Тридцать лет, — продолжил он. — Двое детей, мальчик и девочка, оба славные. Характер ровный, спокойный. Не из тех, знаешь, которые устраивают сцены и бьют фарфор. И при всём том — одна, Эдвин. Уже два года одна. А женщине в её положении одной быть не следует, да и мужчине в твоём, если уж на то пошло, тоже.
Я сидела, держа вилку над тарелкой, и медленно осознавала происходящее.
Сватали не меня. Сватали лорда Уинтерботтома, тридцатитрёхлетнего холостяка, хозяина поместья и тридцати комнат, сватали за прекрасную образованную вдову с землями на севере, которая говорит по-французски, играет на клавесине и... читает.
Что ж у них тут все либо вдовцы, либо вдовы, подумала я, ковыряя пирог. Мрут они тут, что ли, пачками? Или просто женятся рано, хоронят рано и снова женятся, и так по кругу, как карусель, только вместо лошадок — вдовьи чепцы и траурные ленты.
Эдвин слушал молча, не перебивая. Лицо оставалось спокойным, но я заметила, как побелели костяшки пальцев на рукояти ножа.
— Благодарю, Малкольм, — произнёс он наконец, ровно и сухо. — Но я не намерен жениться.
Кэмпбелл вздохнул устало, как вздыхают люди, которые слышат одно и то же не в первый раз.
— Эдвин, — сказал он, наклоняясь вперёд и понижая голос, — она сейчас гостит у нас. Приехала на неделю с детьми. Маргарет уже рассказала ей о тебе. И отказывать сейчас, после того как мы оба дали ей понять… — он развёл руками, — будет некрасиво. Просто некрасиво, Эдвин. Неловко.
Повисла пауза. Эдвин смотрел на Кэмпбелла долгим немигающим взглядом, и я почти физически чувствовала, как за этим спокойным лицом что-то сдвигается, скрипит и неохотно поворачивается, как тяжёлый засов.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Завтра. К обеду. Не более того.
Кэмпбелл расплылся в широкой довольной улыбке и хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули бокалы.
— Вот и славно! — объявил он. — Вот и отлично. Ты не пожалеешь, Эдвин, поверь мне. Кэролайн — чудесная женщина. Чудесная.
Потом он повернулся ко мне. Весь повернулся, всем корпусом, как поворачивался Фицуильям.
— А вы, мисс Макгрегор, — спросил он, — если позволите… Маргарет просила узнать. Вы ведь ещё не помолвлены?
Матушка застыла с вилкой на полпути ко рту. Эдвин поставил бокал на стол чуть резче, чем следовало.
Я посмотрела на Кэмпбелла, на его рыжие бакенбарды, на открытое весёлое лицо, на котором не было ни тени дурного умысла, только честное бестактное любопытство человека, привыкшего спрашивать то, что думает.
— Пока нет, лорд Кэмпбелл, — ответила я и улыбнулась. — Но разберёмся.
Кэмпбелл хохотнул, Эдвин промолчал, а матушка тихо опустила вилку обратно в тарелку и посмотрела на меня долгим, долгим, очень долгим материнским взглядом.
Разберёмся. Со всем разберёмся. С женихами, с вдовами, с завтрашним обедом, с дядюшкой, который смотрит из окна и прячется за шторой, с его прекрасной леди Драммонд, её двумя детьми и землями на севере, с этим домом, с этим садом, с этими розами, от которых болит сердце.
Разберёмся. Куда мы денемся.
Кэмпбелл уехал вечером, увозя с собой свой хохот, рыжие бакенбарды и завтрашнее обещание привезти чудесную леди Драммонд к обеду. Я стояла на площадке первого этажа, держась правой рукой за перила, и слушала, как внизу хлопнула дверь и карета загрохотала по подъездной дороге. Пора было подниматься к себе.
Я уже ступила на широкую лестницу, когда снизу донеслось:
— Элизабет.
Голос прозвучал тихо, чуть хрипло, ещё не оправившись от вчерашней лихорадки, но вежливо. Подчёркнуто вежливо.
— Могу я попросить вас уделить мне минуту?
Я обернулась. Лорд Уинтерботтом стоял внизу, у подножия лестницы, в двенадцати шагах от меня. Закатный свет из окна тускло освещал половину его лица, а вторая оставалась в тени, и я видела какой он бледный и осунувшийся. Тени под глазами залегли глубоко, скулы проступили острее, и шейный платок, обычно завязанный безупречно, сидел чуть криво, будто пальцы не вполне слушались, когда он его поправлял.
Жить будет, подумала я. Бледный, но будет.
Я спустилась, остановилась на третьей ступеньке снизу, так что наши глаза оказались почти на одном уровне. Между нами оставалось два шага и перила, за которые я продолжала держаться, потому что руку нужно было чем-то занять.
— Да, дядюшка Эдвин, — сказала я.
Он помолчал. Сцепил руки за спиной, разжал, снова сцепил. Потом заговорил, глядя мне в лицо.
— Я хотел поблагодарить вас, — произнёс он. — За прошлую ночь. За компрессы. За заботу. Это было… — он запнулся, подбирая слово, — это было великодушно.
Пауза. Он чуть наклонил голову.
— Хотя я до сих пор не вполне понимаю, зачем вы вылили на меня полбутылки виски.
Я чуть не рассмеялась. Почти рассмеялась. Удержалась.