В башне есть заколоченная детская. В ней остались вещи мальчика, которые не должны были сохраниться, если он “родился после смерти матери”, как мне повторяет Селеста. Там же — половина вышитой накидки Ильвы Ренн, вторая половина которой лежит в этом ящике. Значит, кто-то переносил вещи из старой детской уже после официальной “зимней лихорадки”, от которой, как мне сказали, умерла первая жена Кайрена.

Марта боится. Рина знает больше, чем говорит. Торваль лжет, как дышит. А письмо, пришедшее из столицы от имени мужа, слишком удобно велит мне не совать нос в семейные архивы. Я не верю, что Кайрен писал это сам.

Если я ошибаюсь — меня назовут дурой. Если права — меня постараются заставить замолчать. Но хуже всего не это. Хуже то, что Ильва, вероятно, умерла не от болезни. И мальчик в башне — вовсе не бастард, а законный сын, которого кому-то нужно было сделать лишним.

Подписи не было.

Не требовалась.

Ева поняла вдруг с такой силой, что на секунду перестала дышать: Эвелину сослали не только за то, что она была неудобной женой. Ее убирали с дороги. Потому что она слишком близко подошла к правде.

— Она знала, — сказала Рина хрипло. — И потому тогда ночью хотела уехать. Говорила, надо самой отвезти бумаги его светлости, не через дом. А утром…

— Упала с лестницы, — закончила Ева.

Кайрен сжал край стола так сильно, что побелели костяшки.

— Письмо, — произнес он медленно. — Какое письмо?

Рина зажмурилась, будто ждала удара.

— Из столицы, ваша светлость. С вашей печатью. Там было велено оставить вопросы и жить тихо, иначе леди отправят на север без содержания и без имени. Она… она после этого и сломалась. А потом…

Кайрен обернулся к ней так резко, что девушка вжалась в подушки.

— Я не писал такого письма.

В это Ева поверила сразу. Не потому что он был безгрешен. Просто в этих словах не было ни тени игры.

— Значит, его писали вашим именем, — сказала она.

— Да.

— И Селеста знала, что Эвелина ищет именно это.

Хельда мрачно кивнула.

— Потому и били по голове, а не по рукам.

Повисло тяжелое молчание.

Кайрен медленно взял последний лист из свертка. Это была маленькая записка — не письмо, скорее обрывок, торопливо написанный и не отправленный.

Если я доеду до него сама, он поверит не клану, а мне.

Ни подписи. Ни даты.

Только это.

Ева смотрела на строки и впервые за все время почувствовала не только жалость к прежней хозяйке тела, но и глухую, злую нежность. Эвелина не была просто тихой, сломанной женщиной. Она дошла до страха, поняла, что ее убирают, и все равно пыталась довезти правду.

Ей не дали.

Кайрен выпрямился.

Лицо его стало тем самым — не ледяным, а страшно спокойным. Так выглядят решения, после которых дом уже никогда не останется прежним.

И именно в эту секунду дверь открылась.

Селеста вошла без стука.

На ней уже не было дорожного плаща, только темно-серое платье и мех на плечах. Лицо безупречно спокойное. Глаза — чуть прищуренные.

— Я ищу кузена, — сказала она, и взгляд ее сразу же упал на бумаги на столе. На ящик. На раскрытый медальон. На листы в руках Евы.

На мгновение — одно только мгновение — маска с нее спала.

Узнавание.

И страх.

Потом все исчезло.

— Какая трогательная сцена, — произнесла она, уже вполне владея голосом. — Надеюсь, вы не устроили здесь новый спектакль из копоти и старой бумаги?

Ева положила ладонь на записки Эвелины.

— Это не спектакль, Селеста. Это ваш конец.

Селеста перевела на нее взгляд и улыбнулась. Почти ласково.

— Моя дорогая, не стоит так торопиться. Старые тряпки, записи мертвой женщины и северные сказки о браке у огня — не повод разрушать род.

— А ложь о наследнике? — тихо спросил Кайрен.

Она повернулась к нему, и теперь в ее лице впервые проступило настоящее раздражение.

— Кузен, ты же не собираешься всерьез…

— Отвечайте, — сказал он.

Не громко.

Но воздух в комнате изменился так резко, что даже свеча затрепетала.

Селеста вскинула подбородок.