— Ваша первая жена?

Он не ответил сразу. Смотрел на портрет так, будто весь западный двор, пожар, Совет, Селеста и даже она сама отступили за край комнаты.

Потом медленно положил медальон на стол.

— По северному огню — да, — сказал он. — Для столицы… нет. Для них она всегда была ошибкой.

Хельда очень медленно опустилась на стул.

— Матерь зимы, — пробормотала она. — Так вот почему.

Ева взяла верхний лист из пачки.

Почерк был женский, твердый, старомодный.

Если я не успею передать это сама, значит, в доме снова победили не честь, а родовая трусость. И если тот, кто откроет этот ящик, еще умеет отличать правду от удобства, пусть знает: Ильва Ренн была первой женой моего сына по старому северному обряду у огня. Брак заключен при свидетелях — при мне, при жреце Бране и при управителе Хальварде. Мирен рожден в доме и в праве. Все иное — ложь, продиктованная страхом перед столицей и жадностью нашей родни.

Подпись внизу была размашистой, резкой.

Леди Эстрид Ард-Ровальд.

Старая леди.

Ева перечитала еще раз. Пальцы похолодели.

— Бран, — сказала она тихо. — И Хальвард. Что с ними стало?

Кайрен смотрел в стол.

— Бран умер зимой на дороге к монастырю. Сказали — сорвался в овраг в метель. Хальвард через месяц после этого погиб на мосту. Конь понес.

— Удобно, — проговорила Хельда.

Никто не стал спорить.

Ева перевернула следующий лист.

Это оказался не просто рассказ старой леди. Книга под бумагами была частью домашнего регистра — вырванный раздел с печатью дома и старым северным знаком. На полях стояли дата, имена свидетелей и подпись Кайрена. Его собственная. Молодая, резкая, но узнаваемая.

И ниже, отдельной строкой:

Мирен Ард-Ровальд, рожденный в праве домашнего огня.

Не бастард.

Не возможный наследник на крайний случай.

Законный сын по северному праву.

Ложь о наследнике встала перед ними не словами, а чернилами.

Ева подняла глаза.

— Вы знали, что запись существует?

Кайрен медленно ответил:

— Я знал, что она была. — Голос его звучал глухо. — После смерти Ильвы мне сказали, что Бран сжег копию, чтобы не дать столице разорвать дом. Потом погиб он. Потом Хальвард. Потом мать сказала, что лучше спрятать мальчика под именем бастарда, чем дать Селесте и Совету повод забрать его совсем.

— И вы согласились, — сказала Ева.

Он посмотрел на нее.

В его взгляде не было оправдания. Только старая, тяжелая вина, которую он давно привык носить как часть тела.

— Я согласился оставить его в живых любой ценой, — сказал Кайрен. — И заплатил за это тем, что позволил назвать его тем, кем он не был.

Ева молчала.

Потому что сейчас легко было ударить еще раз. И, возможно, заслуженно. Но не это было главным.

Главным было другое.

— Здесь есть еще что-то, — сказала она и потянулась к последним бумагам.

Третий сверток был перевязан уже не лентой старой леди, а простой бечевкой. Почерк на верхнем листе оказался другим.

Женским.

Более тонким. Более острым.

И узнаваемо похожим на нервные, изломанные обрывки, которые уже всплывали в памяти Эвелины.

Ева замерла.

— Это ее, — прошептала Рина с кровати. — Леди Эвелины.

В комнате стало тихо до звона.

Ева развернула лист.

Если со мной что-то случится, пусть хоть один человек знает: я не сошла с ума и не выдумала женщину с портрета.