Под вечер снег перестал сыпать и из-за плотных туч выдавилось редкое северное солнце — бледное, как старое серебро. На стеклах теплицы оно зажгло холодные блики. Пар от котлов стал золотистым. Над двором запахло медом: кто-то принес еще кувшин, и Бригта добавила его в морс, чтобы согреть женщин после дороги.

Дети уже носились между столами с кусками теплой лепешки в руках. Шахтеры смеялись громче обычного. Две вдовы спорили из-за пучка сушеной мяты с таким азартом, будто речь шла о приданом. Фарн, все еще бледный, но уже без лихорадочного серого налета, сидел на лавке с костылем и, по мнению Евы, слишком внимательно следил за всем сразу.

Она хотела отправить его обратно в лечебницу. Не успела.

Кайрен подошел сам.

Он появился рядом тихо, как всегда для такого крупного человека, и Ева ощутила его прежде, чем увидела — по тени, упавшей на стол с повязками, и по тому, как сразу напряглась Лис.

— Если вы скажете, что я опять слишком много стою на ногах, я буду грубить, — сказала Ева, не оборачиваясь.

— А я, возможно, даже не стану делать вид, будто удивлен.

Она все-таки повернула голову.

Кайрен смотрел не на нее. На двор. На людей с мисками, на женщин у трав, на Рину над книгой, на Марену в теплице, на Прасковью, спорящую с кузнецом о цене досок.

— У вас получилось, — сказал он тихо.

Не “у нас”. Пока еще не “у нас”.

Но и этого было достаточно, чтобы у Евы внутри что-то дрогнуло.

— Это только первый день, — ответила она.

— Именно поэтому это и опасно.

Вот теперь она посмотрела на него внимательнее.

— Вы кого-то увидели?

— Я увидел слишком многое, — сказал он. — И почти ничего, за что можно взять сразу.

Это прозвучало слишком мрачно даже для него.

— Торваль?

— На людях он безупречен. Селеста — тоже. Но те, кто служит им, начали нервничать. Мой человек видел у складов двоих лишних парней из мостовой лавки. Я велел выставить еще караул.

Ева медленно выдохнула.

— Значит, бьют не по двору. По запасам.

— Или по вам.

Она хотела отмахнуться. Не смогла. Потому что мысль уже жила рядом все утро, как заноза под ногтем: чем лучше идет дело, тем труднее оставить ее в живых как досадную странность.

— Тогда вам лучше не отходить далеко, — сказала она.

Кайрен наконец посмотрел на нее.

И в этом взгляде на короткую, опасную секунду исчезли и ярмарка, и Совет, и снег, и люди вокруг. Остался только западный двор, запах горячего хлеба, ее щеки, раскрасневшиеся от холода и работы, и его слишком пристальное молчание.

— Я и не собирался, — сказал он.

Она первой отвела глаза.

И сразу же услышала крик.

Не испуганный. Предупреждающий.

— Огонь!

Все во дворе замерли.

Потом разом повернули головы.

Дым шел не от кухни. Не от котлов Бригты. Густая, черная струя поднималась за дальним углом западного двора — там, где стоял старый склад, в который с утра перенесли часть запасов: мыло, соль, ткань, запасные доски, коробки с сушеными травами, лишние книги и выручку до вечернего пересчета.

У Евы похолодело внутри так резко, что ноги будто сами сорвались с места.

— Рина! — крикнула она. — Где Рина?

Никто не ответил.

Лис побелела.

— Она пошла на склад, миледи. За второй книгой. И за коробом с мелочью…

Дальше Ева уже не слышала.

Она бежала.

Снег хрустел под сапогами. Люди шарахались с дороги. Кто-то уже тащил ведра. Кто-то кричал Ольда. Кто-то звал стражу. Над двором ударил колокол — один раз, второй, третий.

Склад горел жадно, как горят вещи, которых слишком долго ждали в сухости. Черный дым валил из щелей под крышей. Пламя уже лизало косяк боковой двери. Кто-то, видно, плеснул чем-то горючим у порога — огонь взялся сразу с двух сторон.

— Отходите! — рявкнул Кайрен за ее спиной так, что даже пламя будто дернулось.

Но Ева уже была у двери.

Изнутри, сквозь треск дерева и рев огня, донесся звук.

Не крик даже. Удар.

А потом — тонкий, сорванный голос: