— Вы… то есть леди Эвелина, — быстро поправилась Рина, побледнев. — За два дня до письма из столицы вы нашли в восточном крыле старый портрет. Женщина в темном платье, без имени на рамке. Вы спросили у Марты, кто это. Марта сказала — не знает. А вечером велели мне принести все, что осталось от вещей старой леди. Там была шкатулка с ключами. Вы увидели один железный ключ и спросили, не от такого ли он ящика.

Каждое слово ложилось слишком точно.

— И что потом?

— Потом вы попросили меня никому не говорить. На следующий день ходили в башню, только не к Мирену, а ниже… там старая детская, заколоченная. Потом вернулись белая как снег. А вечером пришло письмо. Вы плакали. Ночью хотели уехать. А утром… — Рина опустила голову. — Упали с лестницы.

Ложь о лестнице вновь встала между ними, как тень.

Ева посмотрела на ящик уже иначе.

Не просто спрятанная вещь. След.

Кого-то пугало, что Эвелина начнет спрашивать именно об этом.

Дверь открылась без стука.

Кайрен вошел быстро, снял перчатки на ходу. По лицу было видно: пожар потушили, но во дворе сейчас не легче, чем в огне.

— Торваль исчез, — сказал он с порога. — Его люди в казармах говорят, что не видели управляющего после второго колокола. Один конь из конюшни пропал.

Хельда негромко выругалась.

Ева поднялась.

— Селеста?

— В своих комнатах. И слишком спокойна для женщины, у которой только что полыхнул склад под носом.

Его взгляд упал на Рину, потом — на короб.

— Она говорила?

— Достаточно, — ответила Ева. — Этот ящик искала еще Эвелина. Незадолго до “падения”.

Кайрен остановился. По-настоящему.

— Объясните.

Ева коротко пересказала слова Рины. Не добавляя ничего от себя. Не убирая.

Чем дольше она говорила, тем неподвижнее становилось его лицо. Только на словах о старом портрете и заколоченной детской он резко вскинул голову.

— Где эта детская?

— В башне, — тихо сказала Рина. — Ниже комнаты господина Мирена. Там давно заколочено.

Кайрен закрыл глаза на короткий миг. Будто что-то, что он годами держал под крышкой, вдруг само поднялось наружу.

— Ключ, — сказал он.

Ева протянула руку.

— У меня его нет.

— У меня есть, — прошептала Рина.

И вытащила из-под подушки тонкий темный ключ на вытертой ленте.

— Я… я взяла его тогда. Думала отдать вам потом. Потом вы упали. Потом стало страшно.

Ева уже хотела взять ключ, но Кайрен опередил ее. Не грубо. Просто быстрее. Его пальцы сомкнулись на темном железе, и на секунду Еве показалось, что в комнате стало холоднее.

— Сначала ящик, — сказал он.

Короб открывался не сразу. Старый замок заклинило от времени и сырости. Ольд уже ушел обратно к пожару, и пришлось справляться самим. Кайрен не стал звать никого. Просто взял узкий нож, поддел пружину, надавил — и после второго сухого щелчка крышка поддалась.

Изнутри пахнуло железом, старой бумагой и чем-то горьким, давно выдохшимся.

Наверху лежал темный кусок ткани — сложенный очень аккуратно, несмотря на годы. Под ним — пачка бумаг, перевязанных синей лентой, узкая шкатулка, потертый медный медальон и толстая книга в кожаном переплете.

Ева коснулась ткани первой. Не бархат. Не шелк. Плотная темно-синяя шерсть с вышитым серебром краем. Скорее детская накидка или часть платья.

Кайрен взял медальон.

Открыл.

И изменился.

Не сильно внешне. Просто вся та жесткая собранность, с которой он ходил последние дни, вдруг дала трещину.

Внутри медальона был крошечный портрет.

Женщина лет двадцати, с темными, почти черными волосами, прямым взглядом и тонким северным браслетом на запястье. Не изящная южная красавица вроде Селесты. Живая. Сильная. И почему-то — до боли знакомая по тому осколку памяти в холле, где по лестнице сбегал мальчик с деревянным мечом, а темноволосый мужчина улыбался кому-то сверху.

— Ильва, — сказал Кайрен так тихо, что это слово почти не прозвучало.

Ева подняла на него глаза.