Бедро. Левая сторона, чуть выше колена, по наружной поверхности. Рваный след, будто железо не просто полоснуло, а зацепило и выдрало кусок мяса. Повязка, которой это было стянуто, давно промокла и присохла, а вокруг края уже проступило воспаленное, тугое, злое покраснение. От самой раны шел тяжелый, сладковатый запах начинающейся гнили.

Лис резко отвернулась и зажала рот рукой.

Ева закрыла глаза на одно короткое мгновение. Не от ужаса — от злости. Этого человека не “списали”. Его бросили.

— Горячая вода, — сказала она. — Чистая. Еще свет. И кто-нибудь пусть бежит за Хельдой, если она не ушла далеко.

— Она уже в деревне, миледи, — прошептала Лис.

— Значит, пусть бегут так, чтобы успеть вернуть.

Старший мужчина не двинулся.

— А если поймают? — вырвалось у него.

Вот оно.

Страх был быстрее крови. Быстрее совести. Быстрее смерти.

Ева подняла голову.

— Если его увидят у меня, скажете, что я приказала, — ответила она. — И если кто-то решит спорить, пусть спорит со мной. Но если вы сейчас будете стоять столбами, он умрет прежде, чем до него добегут ваши страхи.

Этого хватило.

Лис выскочила за воду. Белесый метнулся к двери, запнувшись о порог. Старший остался, будто сам не до конца понимал, уйти ему или держаться за край стола.

— Ты, — сказала Ева, — держи ему плечи, если начнет метаться. И не давай переворачиваться.

Руки у мужчины задрожали, но он кивнул.

Ева разрезала присохшую повязку ножом. Фарн дернулся и стиснул зубы даже во сне. Под тканью обнаружилось худшее, чем она ожидала: края раны были отекшими, воспаленными, грязь въелась глубоко, и, судя по запаху, внутрь попало что-то еще — шерсть, грязный снег, может, куски ткани. Неудивительно, что пошла горячка.

Если вытянет, то не потому, что у нее есть чудо. Только потому, что у него еще осталась молодость и упрямство тела.

Лис вернулась первой, задыхаясь, с ведром воды и двумя тряпками. За ней — Бригта, в наброшенной поверх платья шали и с лицом женщины, которую выдернули со сна, но спорить с ней уже поздно.

— Что у вас тут… — начала она и осеклась, увидев стол.

— Мне нужны еще кипяток, чистое полотно и крепкий человек, который не падает в обморок от вида крови, — сказала Ева.

Бригта посмотрела на нее одну долгую секунду, потом скинула шаль на ближайшую скамью.

— Лис, за котлом. Живо. — И, повернувшись к двери, гаркнула так, что старое стекло дрогнуло: — Дарек! Если стоишь там и подслушиваешь, входи уже, проклятье! Будешь полезен!

На пороге действительно показался тот самый старший мужчина — стало ясно, что зовут его Дарек. Он покраснел так, словно его поймали на воровстве, но вошел.

— Держать сможешь? — спросила Бригта, кивая на Фарна.

Дарек коротко кивнул.

Ева уже мыла руки. Вода в тазу быстро розовела.

— Придется снимать все грязное и промывать глубже, — сказала она больше себе, чем им. — Иначе горячка его добьет.

— Резать будете? — сипло спросил Дарек.

— Чистить.

— Без Варны?

— Без Варны.

Имя лекарки повисло в воздухе так же, как нож в руке Евы.

Дарек посмотрел на нее долго и тяжело, потом вдруг сказал:

— Тогда, может, и выживет.

Это прозвучало совсем не как утешение.

Ева подняла на него взгляд.

— Варна что делала?

Он сжал челюсть.

— Приказала греть. Поить. Ждать, пока само или заживет, или сгниет до конца. Сказала, он сильный, может, вытянет.

Вот и вся северная мудрость.

Ева не ответила. Только наклонилась к ране.

Первые несколько минут Фарн еще был в полузабытьи. Потом, когда холодная вода коснулась воспаленного мяса, он дернулся так резко, что Дарек едва удержал его на столе.

— Тихо, — сказала Ева. — Или порвешь себе бедро еще сильнее.

Глупо, конечно. В таком состоянии люди редко слышат смысл слов. Но иногда цепляются за голос.

Фарн застонал, попытался открыть глаза и снова провалился в мутную горячку.