Стиснула кулаки под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Его слова были как цепи, которые он пытался на меня надеть, но я не собиралась подчиняться. Не ему. Не его матери. Не этому дому.

– Амир, ты можешь называть меня своей невестой, но это не делает меня твоей. Я здесь, потому что у меня нет выбора. Но не думай, что я стану твоей куклой.

Его глаза вспыхнули, но он не ответил. Вместо этого он взял бокал с водой, поднес к губам, не отводя от меня взгляда. В этом жесте было что-то хищное, как будто он наслаждался моим сопротивлением, как вином.

Хадидже-ханым кашлянула, ее кольца звякнули, когда она взяла ложку. Она не смотрела на меня, но я чувствовала гнев, как жар от углей. Керем хмыкнул, Юсуф, сидевший рядом, наконец, поднял глаза, но тут же опустил их, его пальцы продолжали теребить скатерть.

Ужин продолжался в тишине, нарушаемой лишь звоном приборов и тихими шагами слуг. Я ела, не чувствуя вкуса плова, хотя его аромат был богатым, с нотами шафрана и корицы.

Ела, чтобы жить, чтобы бороться. Амир наблюдал за мной тяжелым взглядом, но я не опускала глаз. Пусть видит, что у меня есть гордость.

Керем, не выдержав тишины, снова заговорил, но с насмешкой.

– Элиф, скажи, ты всегда такая? Или это Стамбул тебя так раззадорил? Я слышал, в Москве девушки посговорчивее.

Посмотрела на него, улыбнувшись так, чтобы он почувствовал холод.

– Керем, а ты всегда такой смелый за спиной брата? Или это только за ужином ты разыгрываешь льва?

Он рассмеялся, но я отчетливо чувствовала злость. Амир стиснул челюсти, пальцы сжали бокал так, что я подумала, он сейчас треснет. Хадидже-ханым бросила на меня взгляд, полный презрения, но промолчала. Юсуф, кажется, вообще перестал дышать.

– Достаточно, – голос Амира разрезал воздух, как нож. – Керем, займись своими делами. Элиф, ешь. Нам предстоит долгий вечер.

Откинулась на спинку стула, чувствуя, как мое сердце бьется быстрее. Этот вечер был только началом, и я знала, что Амир не отступит. Но и я не собиралась сдаваться. Я посмотрела на него, прямо в его темные глаза, и улыбнулась – медленно, дерзко, как будто бросала ему вызов.

Амир

В саду, среди цветника, пылающего алыми розами и белыми лилиями, прогуливается Элиф. Ее фигура, в алом платье, что она дерзко надела на ужин, движется с грацией пантеры, уверенной в своей силе, но не в своей клетке.

Волосы, распущенные, струятся по плечам, ловят солнечные блики, и каждый ее шаг, каждый поворот головы – как удар по моим нервам. Во мне закипает ярость, жгучая, как стамбульский зной, смешанная с диким, почти болезненным желанием.

Она – не просто женщина, она – трофей, который я должен забрать, но не сломать. Мои пальцы сжимают бокал с виски так, что стекло трещит, готовое разлететься на осколки. Я хочу ее физически, подмять под себя, заклеймить.

Хочу взять ее как брал тысячи раз шлюх готовых и так на все, но хочу видеть в ее глазах не их безропотную покорность. Я бы так давно уже сделал, в тот же вечер как увидел ее, она бы была моей и мне было бы плевать на нормы и приличие.

Но…

Элиф – мой билет в другой мир.

Ее образование, ум, красота, дерзость, то, как она держит себя, будто королева, а не пленница, – все это сыграет мне на руку. Она не Лейла, эта хрупкая девочка, которая таяла под моим взглядом и ломалась под моим словом.

Лейла была слабой, ее невинность была красивой, но бесполезной. Элиф – оружие. Ее холодный разум, острый язык, способность смотреть мне в глаза, не опуская головы, – это то, что откроет мне двери в легальный бизнес.

В мир, где я смогу отбелить свое имя, свои деньги, свою власть. Она – мой ключ, и я не позволю ей выскользнуть и не стану быстро ломать.

– Амир, ты позоришь наш дом! – голос матери, резкий и раздражающий врывается в мои мысли. Она стоит у двери, глазами впиваются в меня. – Эта девчонка – не для тебя! Грязная кровь! Ее дети замарают наше имя! И не смей мне лгать, Амир, она не девственна, это видно по ее глазам, по ее дерзости. Позор, вдвойне позор для Демиров!

Поворачиваюсь медленно, чувствуя, как гнев вспыхивает в груди. Она говорит со мной, как с мальчишкой, как будто я не тот, кто держит этот город в кулаке, кто заставляет людей дрожать от одного моего имени.

Ее слова – как песок, скрипящий на зубах, но я не даю им задеть. Я не терплю, когда мне указывают.

– Хватит! Это мое дело, мать. Элиф – моя. И мне плевать, что скажут твои старухи на базаре или наши так называемые союзники. Они проглотят все, что я им дам, и будут лизать мои руки, если не хотят лишиться зубов. Или голов.

Ее глаза вспыхивают, губы сжимаются в тонкую линию, но я не даю ей ответить. Шаг ближе, мой голос становится тише, но в нем больше угрозы, больше стали.