– Я не знаю, как он это делает, – признался Марк. – Как меняет обличья и остаётся невидимым для меня. Ведь я умею различать истинную природу существ, но его я не чувствую. Каждый раз, когда ты рождаешься заново в новой жизни, он оказывается рядом с тобой раньше меня. Каждый раз. Из жизни в жизнь. Тысячу лет назад… его привёл я сам, я доверял ему. Он был моим жрецом. Я открыл ему дом, сам подпустил к тебе и не заметил, что происходит у меня на глазах. Я был так занят, Мира. Души, служение, переход, моя вечность. А угрозу, которая стояла за твоим плечом и улыбалась, я проглядел.

– У меня есть исторические доказательства, – сказала Мира, переводя разговор туда, где ещё могла мыслить здраво. – Мы с Соней нашли в архиве гравюру с вашим лицом. И несколько текстов о культе. Возможно, там есть что-то и о предателе. Его облик или имя. Если бы вы посмотрели, вы могли бы узнать.

– Возможно. Но записи переписывают, искажают, теряют фрагменты. Историю переписывают, и каждое поколение делает это с особой тщательностью. И даже если там есть его облик, он не совпадёт с нынешним. Он ведь меняет лица.

– Марк. – Мира решила озвучить собственное подозрение прямо, – Если вы уверены, что это Лев Шаховской, – почему просто не скажете мне имя?

– Потому что если я ошибаюсь и укажу на невиновного, то ты отвернёшься от того, кто, возможно, единственный твой настоящий союзник. И перестанешь даже пытаться верить мне. Ты останешься одна. Я уже ошибался в людях, Мира.

– Тогда скажите хотя бы, что мне делать. Как защищаться, если я даже не знаю, от кого?

– Не доверяй полностью никому, особенно тем, кто появился в твоей жизни недавно. Тем, кто хорошо подходит тебе. Общие интересы, профессия, симпатия. Он всегда подбирает облик под тебя, как ключ под замок. И помни главное…

Марк замолчал, и вместе с ним застыли голые верхушки деревьев, хотя морозный ветер, бьющий Миру то в спину, то в лицо, не стихал ни на мгновение.

– Предатель – не персонаж древней легенды. Он здесь и сейчас. И он носит, к нашему несчастью, человеческое лицо.

XVIIвек

Дарью-вышивальщицу знали на три уезда. Никто по всему северу не шил погребальных покровов лучше.

Ремесло было тихое и почётное. К мастерице везли заказы из монастырей и купеческих домов, и на каждом покрове, в кайме, она вышивала один и тот же узор, которому её никто не учил. Две ветви, сплетённые в непрерывную вязь, одна с листами, другая хвойная. Откуда узор, Дарья объяснить не умела. «Рука помнит», – говорила она.

В тот год на посад вернулся из дальних странствий торговый человек. Он повидал целый свет и ничуть этим не кичился. Он заказал Дарье покров для «безвременно усопшей сестры», платил не торгуясь, приходил справляться о работе чаще, чем требовало дело, и через полгода посватался. Честь по чести, с уважением к её ремеслу, что среди женихов было редкостью, прочие до него требовали ремесло бросить.

Дарья пошла за него по доброй воле. Так, по крайней мере, ей помнилось. Но та воля была выткана из его рассказов, как покров из нитей, где тут нить, а где рука, пускавшая её, то поди различи.

Мужем он оказался заботливым и внимательным. Мужиком справным, да и деньги в доме водились. Много ли бабе нужно для счастья?

Вот только начались через месяц после свадьбы странные сны, которых мастерица отродясь не видала. Чёрная площадь. Свечи. Голос, который звал её не Дарьей. Проснувшись по утру, она рассказывала о своих снах мужу, кому же ещё, и муж слушал участливо, поил травяным сбором «от тревоги», который заваривал сам. И сны понемногу тускнели становились расплывчатыми, пока и вовсе не перестали сниться, а с их исчезновением занемогла и сама Дарья. К весне уже слегла, к лету не вставала. Лекарь разводил руками, молодая девка изнутри чахнет, а с чего, да бог весть. Тихая болезнь, смирная, глядишь к осени и отмучается.

Умирала Дарья долго и всё пыталась что-то вспомнить, лежала, водя пальцем по одеялу, вышивая в воздухе две сплетённые ветви, и однажды, уж зима наступила, посмотрела она мимо мужа, в пустой угол горницы, и сказала ясным, совсем не больным голосом:

– А, вот ты где. Опоздал, тихий гость. Ну, здравствуй и прощай.

Муж обернулся на пустой угол гораздо быстрее, чем могли бы это сделать обычные люди.

Смерть стоял в углу, он успел лишь к последней неделе, найдя её, как всегда, по свежему следу чужого присутствия.

И впервые за века они смотрели друг на друга открыто, без масок и свидетелей. Первый пришёл проводить. Второй уже год выдавливал её жизнь по капле, щепоть за щепотью, заваривая травки от всех болезней и тревог, от дурных снов и глупых мыслей.

– Медленно, – сказал Смерть. Одно слово, но от него в горнице замёрзла вода в кадке.

– Зато без свидетелей, – ответил муж. – Я учусь, старый друг. Ты бы тоже учился.