Оле разрешили несколько минут побыть с ним, она вошла тихо, словно боялась спугнуть. Подошла, опустилась на стул рядом. Её пальцы дрожали, когда она коснулась его ладони.

— Здравствуй… — прошептала она, и голос её дрогнул. — Ты опять всё решил за меня. Как всегда. Даже сейчас… ты спас. А я… я не успела даже сказать…

Она замолчала, не в силах справиться с комком в горле.

С того дня она приходила к нему каждый день.

Она рассказывала о мелочах, будто он мог слышать. О том, как Кирюша скучает и рисует рисунки для папы. О том, что в кондитерской девочки опять перепутали заказ, и она три часа исправляла чужие ошибки. О том, что мама Руслана передала ему тёплый свитер — «пригодится, когда поправится».

Она говорила, что скучает. Что без него всё кажется пустым, ненастоящим. Что даже её злость растворилась, осталась только эта дикая боль и страх.

Иногда она гладила его по руке, иногда клала голову на край кровати и засыпала, слушая писк мониторов, который стал музыкой её надежды.

Прошло пять дней.

Руслан всё ещё не открывал глаза. Он лежал, словно в другой реальности, отгороженный от неё и от всего мира стеклянной стеной бессознательности.

А Оля всё равно приходила. Каждый день. В одно и то же время. Садилась рядом и ждала.

Ей казалось: если она уйдёт хоть на миг — он может потеряться. Поэтому она держала его руку, рассказывала про день и шептала:

— Пожалуйста, возвращайся. Мы ещё не закончили.

И в её глазах, несмотря на всю усталость, наконец появилось то, чего не было уже давно. Не ненависть. Не равнодушие.Надежда.

Палата реанимации жила своим механическим ритмом: писк аппаратов, размеренный свист дыхательных трубок, слабое мерцание ламп, от которых всё вокруг казалось нереальным, как в дурном сне. Пять долгих дней тянулись для Оли, словно годы. Она приходила сюда каждое утро и уходила лишь тогда, когда врачи настойчиво просили дать пациенту и себе отдохнуть. Но как можно отдыхать, когда человек, которого ты когда-то любила больше жизни, лежит без движения, а твой маленький сын каждую ночь спрашивает: «Мам, а папа проснётся?»

Оля сидела рядом, слегка согнувшись, словно сама уже стала частью этого кресла. На её коленях лежал блокнот, в который Кирюша рисовал «папины картинки»: дом с красной крышей, солнце, мама и папа, держащие его за руки. Каждый день он передавал новый рисунок, и Оля аккуратно подкладывала их под прозрачный стакан с водой у кровати Руслана, словно это были маленькие письма, способные разбудить.

Сегодня было особенно тяжело. Ночь она почти не спала: Кирюша плакал во сне, зовя папу, и Оля сидела рядом с его кроваткой до рассвета. Лицо было уставшим, под глазами залегли тени, но она всё равно пришла. Села. Взяла его руку.

— Ну что, — прошептала она, глядя на неподвижное лицо. — Сколько ещё ты будешь молчать, Руслан? Я уже не знаю, что тебе рассказывать. Про подготовку к школе рассказывала. Про пирог, который у меня сгорел, тоже рассказывала. Даже про то, что в парке какой-то дедушка читал стихи, и это было очень мило. А ты молчишь…

Слёзы вдруг подступили к горлу. Она опустила голову, прижала его ладонь к своей щеке.

— Ты говорил, что любишь меня… — её голос дрогнул. — И вот лежишь, и даже не открываешь глаза. А я… я не знаю, люблю ли я тебя сейчас или ненавижу, но я… я хочу, чтобы ты жил. Слышишь? Просто живи.

Часы показывали уже почти обед, когда Оля решила чуть приоткрыть окно, впустив свежий воздух. В палату ворвался запах мокрой листвы — с утра прошёл дождь. Она глубоко вдохнула и вдруг услышала:

— …Оля…

Она замерла. Ей показалось. Должно быть, померещилось.

— Оля… — чуть громче, хрипло, едва слышно, но это был он.

Оля резко повернулась. Руслан. Его губы дрожали, глаза пытались приоткрыться. Она подскочила к кровати, вцепилась в его руку, наклонилась почти вплотную.

— Я здесь! Я здесь, слышишь?! — её голос сорвался на крик и шёпот одновременно. — Руслан, я рядом, пожалуйста, не молчи!

Его веки дрогнули и, словно с трудом преодолевая огромную тяжесть, открылись. Глаза были мутными, непонимающими, но в них блеснула жизнь.

— Оля… — он прошептал, и из уголка губ скатилась тонкая слеза.

У неё перехватило дыхание. Всё, что она держала в себе эти пять дней — страх, злость, боль — вырвалось наружу. Слёзы хлынули градом. Она прижала его ладонь к своим губам.

— Господи… ты живой… ты слышишь меня… ты вернулся…

Руслан попытался улыбнуться, но вышло лишь слабое движение губ. Голос звучал глухо, словно через сотни стен:

— Я…

— Не говори ничего, — Оля закачала головой, прижимаясь к его руке. — Тебе нельзя. Всё потом. Просто лежи. Просто будь.

Он снова закрыл глаза, но не провалился в бездну, а остался здесь, рядом. Его дыхание стало ровнее, аппараты пискнули успокаивающе.

Когда вошёл врач, Оля ещё не успела вытереть слёзы.